НИТКА ЖЕМЧУГА

С китобойной флотилией Пете Чижикову не повезло. Это было, как гром среди ясного неба. Рушились все надежды.
Пусть у него нет специальности, пусть! Но в управлении, ведающем набором людей на флотилию «Слава», к Пете отнеслись насмешливо вовсе не по этой причине. Оказывается, силенок у него маловато! Вида нет! Наверное, Петр Чижиков думает, что Антарктика — это нечто вроде Приморского бульвара или Большого фонтана.
Так ему почти слово в слово сказали.
«Силенок маловато!» Вот что Петю обидело больше всего. Как будто он не сдал нормы на значок «ГТО»!
Он сидел в Хлебной гавани на песке и бросал в воду камешки. Вода была грязно-бурой. В желтой извилистой каемочке пены, рассерженно шипевшей на берегу после каждого <5сплеска волны, лежали водоросли, куски поплавков из пенопласта и коры, посверкивающие осколки бутылочного стекла. В гавани пахло так, как пахнет на кухне. В нос шибал сыро-йатый рыбный дух. Непонятно было, почему гавань называют Хлебной: здесь все было пропитано рыбой.
Изредка Петя поглядывал на стройное судно «Вега», которое неподвижно стояло у причала.
Оттуда, с «Веги», за Петей наблюдал загорелый паренек с удивительно белыми, льняными волосами. Петя тоже нет-нет да и поглядывал на него исподлобья.
Наконец паренек подошел ближе к носу и, навалившись животом на борт, глуховато спросил:
—    Ты откуда? Чей?
—    А оттуда! Тебе-то какое дело? — огрызнулся Петя.
—    Не злись, чудак,— миролюбиво продолжал паренек.— Я вижу, ты с утра сидишь здесь, на тралыцик наш уставился. Поступать на работу не думаешь? А то у нас матроса не хватает до полного штата. Тебе сколько лет? Паспорт есть?
Петя презрительно хмыкнул и не сразу ответил:
—    Это к вам-то поступать?
—    К нам-то. А что, не подходим? Ты посмотри, какое судно…
—    Судно ничего. А только я на «Славу» поступаю.
Петя и сам удивился, зачем ему понадобилось соврать.
—    На «Славу»? Что-то ты, брат, загнул!
Видно, паренек был такого же мнения о Пете, как и те, в управлении. Но Петя почему-то не обиделся и не отчитал как следует этого белоголового. Он помолчал для порядка, а потом уже поинтересовался:
—    Что же вы тралите? Мины?
(«Это было бы здорово!»)
—    Какие мины? У нас гражданское судно,— усмехнулся паренек.— Рыбу мы тралим. Рыбразведка. Поисковики.
Петя не понял, что это за рыбразведка, но переспрашивать не стал. Вообще, если этот хлопец говорит правду, то Пете не остается делать ничего иного, как поступить на тральщик.
Хотя бы матросом! Пусть он не увидит Антарктиды, Полинезийских или Филиппинских островов, но все же он будет плайать. И ему не будет так стыдно перед Зиной.
И чего он ей только не наговорил перед отъездом! Какие нарисовал картины! В какие увел края! Девушка слушала, приоткрыв рот.
Теперь Зина готовится к поступлению в университет. А он?..
—    Ну, как? — прервал Петины размышления знакомый голос.
—    Чего тебе?
—    Пойдешь к нам?
Петя нехотя встал, отряхнул с одежды песок и, взобравшись на причал, потихоньку, с опаской подошел к «Веге». Палуба на судне отливала такой смолистой желтизной, что Петя ладонью вытер подошвы ботинок. И только потом, впервые в жизни, он ступил на судно.
Конечно, это было не то судно, о каком он мечтал.
Петя в душе был романтиком. Он любил книги о знаменитых путешественниках. Вместе с капитаном Джемсом Куком он наскочил на подводный риф. «Эндевор» — корабль Кука — получил пробоину. Положение создалось отчаянное. Это произошло в июне 1770 года.
Он выходил бить китов на утлых парусных челнах. Это было тоже давно. Но живому воображению даты не помеха.
Вот каким был Петя Чижиков! И не нужно удивляться, что он не так-то уж обрадовался возможности устроиться матросом на тральщик. Что оставалось делать? Не возвращаться же в родной городок ни с чем!
Белоголовый паренек — его звали Сашей Клименко — провел Петю в каюту капитана.
Трал, о котором Пете приходилось слышать и раньше, оказался вещью громоздкой и тяжелой. Когда его начали вытаскивать из трюма, каждой ячеей он цеплялся за углы комингсов, за баранки световых люков, то и дело застревал на палубе. Все палубные матросы (а Петя тоже был палубным) возились с этим тралом.
Петя вместе со своими товарищами подтягивал грунтроп — толстенный трос, который едва можно было обхватить руками. Когда Петя дергал трос на себя, тот слегка подавался, а потом рывком тянул паренька назад. Петя едва не падал.
Боцман, широкоплечий и приземистый, шел впереди. Иногда он раздосадованно оборачивался и косил на Петю выпуклым голубым глазом.
— Эй-эй, Петр-ро! Ты сам не шебуршись, команду слушай. И-и-и… раз! И-и-и… два!
Жилистые загорелые матросы тянули грунтроп .рывками, согласно, с хекаиивм и придыханием повторяя за. боцманом:
— И-и-и… раз! И-и-и… два!
‘ Трал послушно извивался ло палубе. Наконец его вытащили из трюма полностью — бесформенный, спутанный мешок с цепочкой стеклянных поплавков — «кухтылей».
Петя присел на кухтыль и посмотрел 1» свои руки. Они были черны от грязи, мозоли кое-где вздулись волдырями. Летя покачал головой.
Он уже дней десять находился на «Веге». Вначале было чудесно. Стояли такие жаркие дни, что синее небо еще с:утра выцветало, блекло и дышало зноем. «Вега» -часто ложилась в дрейф. Какой шум поднимали матросы в воде! Если на палубе не было капитана, прыгали в воду со спардека, с талей. Играли на воде в мяч. Толстый радист Ваня Булкин поминутно щелкал на борту фотоаппаратом.
Вечерами тральщик возвращался на базу, в Одессу, и Петя с новыми своими друзьями бродил по шумной, залитой огнями Дерибасовской, храбро пил из высоких стеклянных бокалов холодное терпкое пиво. Он чувствовал себя мужчиной.
А потом «Вега» надолго осталась в море, пошла через «перевал». На море ведь тоже переваливаешь черзз этакий незримый купол воды! Не видно берегов, и море, куда ни посмотри, обведено чертой: горизонта.
Петя очень хотел увидеть остров Змеиный, о котором много говорили на «Веге», но туман скрыл его берега. Туман обволакивал море уже второй день. Было сыро и скучно.
Из машинного отделения изредка выглядывал второй механик, озорной Жора Ковалев. Он носил тоненькие усики, и глаза у него слегка косили. Может, поэтому лицо у Жоры иногда казалось свирепым.
Механик звучно сморкался за борт и горестно заводил одну и ту же, перекроенную на свой лад песню:
Ой, туманы мои, расту.маны, Ой, не видно нигде берегов…—
после чего опять скрывался в машине.
Петя загрустил. Ему не так уж и нравилось Черное море. То ли дело какие-нибудь Саргассы, где водоросли, плавающие на воде, можно принять и за мель и за признак близких коралловых рифов!
А какое увлекательное занятие — лов трепангов или экзотического червяка палоло на островах Полинезии! Этот червяк поднимается на поверхность океана раз в год, в пору икрометания, и туземцы ловят его с лодок-каноэ при свете фа< келов.
Впрочем, Петя даже себе не хотел признаться, что дело не в Саргассах и н© в червяках… Обо всем этом он вычитал в книгах, а. жизнь все-таки сложнее. Петя гордился значком «ГТО». А в жизни подчас нужна просто грубая сила, чтобы ворочать мешки, носить бревна, копать землю… Вот такой-то силы у Пети, не было. Правда, был он ловок, быстр и… самонадеян. И было ему шестнадцать лет — не так уж много для того, чтобы обладать большой силой и не быть самонадеянным.
—    Иди отдыхай, Чижиков,— сказал вдруг боцман над самым ухом и положил на Петино плечо тяжелую руку.— В ночь, с двенадцати, заступишь на вахту.
Петя нехотя поднялся с кухтыля.
Боцмана он недолюбливал. Франт!.. У него было сытое, выхоленное лицо и завитая шевелюра. Флотские брюки топорщились такими острыми складками, что казалось, о них можно порезаться. На тончайшей (в синюю полоску) тенниске перекатывался позолоченный шарик от замка-«молнии».
Как-то вечером — тральщик тогда стоял еще в Одессе — разодетый и благоухающий боцман небрежно сказал Пете:
—    Возьми-ка вон камни на корме да ‘бей по якорной цепи, а то крабы, чего доброго, перегрызут.
Упитанное лицо боцмана было совершенно серьезно, а глаза даже посуровели: такая беда с проклятыми крабами!
Петя молча, проглотил комок, вставший в горле, и, почувствовав явный подвох, все-таки пошел на нос. Он с ожесточением принялся бить якорную цепь увесистыми камнями. Если боцману доставляет удовольствие насмехаться над ним, пусть радуется.
А боцман с самым невозмутимым видом сошел на берег. Потом матросы вволю потешались над новичком-растяпой.
Ночью Петя стал на первую вахту.
Тральщик лежал в дрейфе. Его слегка покачивало с борта на борт, и в шпигатах- сонно урчала вода. Иногда она выплескивалась на палубу и, тоненько напевая, бежала вдоль бортов. Эта нехитрая музыка клонила Петю в неодолимый сон. Он пошел в умывальник, накачал воды, сполоснул лицо и почувствовал себя уверенней, бодрей.
Потом он заглянул в рубку и при свете плафона прочитал приколотую к стенке радиограмму-прогноз. Надвигался шторм.
«То-то покачивать начинает»,— подумал Петя. Он нисколько не опасался шторма, потому что ни разу не пережил его. «Какой тут, на Черном море, может быть шторм?».
Он присел на бухте троса и подумал, что хорошо бы совершить сейчас что-нибудь необычайное. Вот, например, в тропических морях есть змеи, взбирающиеся ночью по якорной цепи или по трапу на судно. Змею привлекает огонь, и за огнем она готова взобраться даже на мачту. Пете представилось, как он сражается со змеей.
А то неплохо было бы, стоя на вахте, различить в непроглядной, беззвездной ночи подозрительную шлюпку. А в шлюпке, конечно, нарушители границы.
Что сказал бы тогда боцман? Наверное, пожалел бы, что заставлял Петю крабов от цепи отпугивать.
Петя вздрогнул. Кажется, он задремал… Вот уж за это боцман ничего хорошего о нем не скажет.
Как все-таки хочется спать! Свинцовая тяжесть навалилась на голову, на грудь, а глаза будто песком засыпало. Никогда бы Петя не поверил, что так трудно простоять каких-нибудь четыре часа вахты. Главное, не с кем словом перемолвиться. На «Веге» тихо. Море. Ночь.
На рассвете стало прохладнее, дохнул ветер, вздыбились волны.
Сдав вахту, Петя осторожно, придерживаясь за поручни, сошел в кубрик. В рундуках хлопали дверцы. Петя закрыл их, разделся и полез на койку. Спал он крепко, без сновидений, а когда проснулся, в зарешеченные иллюминаторы лился тусклый дневной свет.
Тральщик шел против волны. Петя почувствовал это по килевой качке: когда нос подбрасывало, Петино тело взлетало вверх, а затем стремительно падало вниз. Внутри у Пети все как бы обрывалось и сладко ныло.
Петя глотнул слюну и посмотрел вниз. По линолеуму, которым был устлан пол кубрика, хлюпала и переливалась вода. В воде плавала большая фотография — скульптурный торс Аполлона. Когда Петя ложился спать, Аполлон стоял на столе, и никакой воды в кубрике не было.
Петя лег на живот и закрыл глаза. Болела голова, болели руки после работы с тралом. Не хотелось ни о чем думать, все стало безразличным.
Внезапно он вспомнил, что Саша Клименко еще с вечера засунул свой чемодан под койку, в рундук.
Чижиков подружился с Сашей Клименко в первый же день. Па всем судне, пожалуй, не было более знающего матроса, чем он.
Петя спрыгнул с койки и вытащил из рундука Сашин чемодан. Заодно подобрал Аполлона.
Дверь дернулась в сторону, и в кубрик, грохоча сапогами, вошел сам Клименко.
—    Стоп! Откуда вода? Неужели вырвало пробки из бункеров?
С минуту он недоуменно смотрел на бледного Петю и потянулся к чемодану.
—    Ну-ка, сбегай наверх, сообщи, а я займусь своим барахлом. Тут, видно, кисель получился.
Голова у Пети закружилась, он присел на койку.
—    Что? Плохо тебе? На, вытряхни отсюда все, а я мигом вернусь.
Саша вышел из кубрика вразвалочку. А Петя через силу встал, открыл чемодан и начал раскладывать на койке его содержимое: подмокшие вискозные рубашки в целлофановых пакетах, фотографии, конспекты с расплывшимися строчками, разные мелочи туалета…
Опять дернулась дверь. Саша схватил Чижикова за рукав и с силой потянул наверх.
—    Брось,— сказал Петя обиженно.— Плохо мне.
—    Это я вижу. Сейчас глотнешь соленого воздуха, легче станет. Лучшее лекарство — морской воздух.
Но едва они выглянули из кубрика, как огромная волна, поднявшаяся вровень со спардеком, рухнула на палубу. Тральщик грузно О’сел. Петю .сбило с ног, и он взлетел куда-то вверх.
—    А-а-а!..— закричал он и захлебнулся горько-соленой водой.
Его с силой ударило обо что-то, кажется, это была оттяжка траловой дуги. Петя успел схватиться за нее и, когда вода схлынула, свалился на палубу.
—    Ну как, цел? — подбежал к нему обрадованный Клименко.— Не омыло? Вот ведь подлая волна!
—    Цел,— буркнул Петя, стуча зубами от холода.
С него ручьями бежала вода. Тошнота прошла, но чувствовал он себя неважно.
—    Меня тоже здорово трахнуло об какую-то железяку,— пожаловался Клименко и предложил: — Пойдем переоденемся да поработаем, что ли… Согреться надо…
Около светового люка матросы в мокрых зеленых плащах устанавливали помпу. В кубрик уже опустили широченную гофрированную кишку.
Петя качал в паре с Клименко. Воды в кубрике оказалось много. Нет ничего скучнее, чем откачивать ее помпой. Сгибаешься и разгибаешься до одурения: вверх-вниз, вверх-вниз…
И всегда что-нибудь в помпе не так: либо сосет плохо, либо прокладки неплотно пригнаны,—и вода выливается прямо под ноти.
—    Уйду с моря,— глухо сказал Петя, и губы у него дрогнули.— Нич-чего тут хорошего нет.
Он со злостью нажал на ручку помпы.
Но Клименко придержал свою ручку, и, хотя Петя не поднимал головы, он почти физически ощутил пристальный, немигающий взгляд светлых Сашиных глаз.
—    Я думал, ты покрепче… А ты… раскис!
У Пети опустились плечи. Ему стало так скверно.
«Зачем я это сказал? Теперь он вправе меня презирать».
Петя не на шутку затосковал по берегу. Ведь мог бы он, скажем, пойти на завод токарем, слесарем, фрезеровщиком… Поработаешь, устанешь, да потом свободен, как ветер. Можно пойти в кино, в читальный зал, на стадион.
Не то, конечно, здесь, на судне. Никакого личного времени у тебя быть не может. Правда, формально такое время есть, но в любую минуту могут поднять тебя с койки по авралу, и Никуда от этого аврала не уйти, потому что судно для матроса— дом родной… Даже в порту не всякий раз удается сойти на берег, побродить по улицам незнакомого города: то поставят вахтенным, то подвахтенным, а то еще что-нибудь прикажут делать.
Романтический ореол, которым окружил профессию моряка Петя Чижиков, улетучивался, таял у него на глазах. Никакой, оказывается, романтики. Тяжелый труд, бессонные ночи на вахте.
Но Петя не решался расстаться с «Вегой».
Тральщик приближался к берегам Кавказа. Здесь, в районе Очемчири, ему предстояло вести траловую разведку камбалы.
После всего, что Чижикову пришлось пережить на «Веге», он ничего хорошего не ожидал и от траления. Но прежде чем довелось увидеть камбалу, много труда было затрачено, чтобы вытащить ее. Когда вся команда была занята спуском трала за борт, Петя чувствовал себя в высшей степени беспомощно. Он всем мешал, хватался не за то, за что нужно было хвататься. Грохот траловых досок, упавших в воду, визг стальных тросов-вееров, уходивших в море вслед за тралом, множество стропов и «веревок» непонятного назначения — все это привело Петю в смятение.
Растерялся Петя и при подъеме трала. Его товарищи бегали возбужденные, мгновенно набрасывали тросы и шкерты на вращающиеся блоки, куда-то их оттягивали. Верхний край трала с цепочкой кухтылей медленно подходил к боргу. Наконец трал застропили и с помощью лебедки вздернули под самую вершину мачты. Теперь предстояло заломить его через борг, чтобы, освобожденный от стропа, он опять не упал в воду. Вот уже и Петя сообразил, что ему делать. Он так рьяно навалился на мокрый, забитый водорослями, корягами и ме-дузной слизью трал, что тот, опускаясь с мачты, накрыл Петю с головой. Минуты две Петя ворочался под влажной тяжелой сетью. Петины лицо и руки облепили водоросли, потом он наткнулся на что-то гладкое, противное и опомнился лишь тогда, когда Саша резко выдернул его из-под трала.
—    Ты что, одурел?—крикнул Клименко сердито.— Не видишь кота?!
Петя испуганно оглянулся и увидел перед самым носом какую-то гадкую тварь, сжатую тралом. Тварь судорожно помахивала хвостом, под которым торчала коеть не кость, игла не игла.
—    Это кот?
—    Да. Морской кот. Хватил бы он тебя этой вот пилочкой по лицу и рассек до мозгов. Ты, друг, с жителями моря не шути!
Петя поежился и начал счищать с одежды водоросли.
Впрочем, он вскоре позабыл опасное приключение. Нового было так много, и представляло оно для Пети такой неожиданный интерес, что он, раз открыв от изумления рот, так уж и не закрывал его. Любопытнее всего оказались крабы, не очень большие, но очень воинственные. Завидя угрожавший им сапог рыбака, они смешно приподнимались и, выставив клешни, боком-боком отползали в сторону.
Камбала не слишком поразила Петю расплющенным телом и странными, смещенными на одну сторону глазами, по что он познакомился перед этим с котами и лисицами. Еот уж кого бог не обидел безобразием! Подумать только— лисица вся утыкана ядовитыми колючками, к ней даже прикоснуться нельзя!
Не успел Петя отойти от камбалы, как увидел новое диво. Механик Жора Ковалев, причмокивая, поедал слизистые тельца ракушек-мидий.
—    Что вы делаете, Жора? — в страхе попятился от механика Петя.
А Ковалев раскрыл ножом створки очередной жертвы, посыпал на нее щепотку соли и с шумом втянул в рот.
—    Лучше сырых яиц! — убежденно заявил он.— Тот не моряк, кто мидий не едал. На, попробуй!
Лицо Пети искривила гримаса отвращения.
Чего-чего, а уж этих мидий в трале оказалась тьма-тьмущая! А когда Петя через два часа зашел в салон пообедать, там царило странное оживление. Над столом возвышалась коренастая фигура боцмана. Он радостно потирал руки, и глаза его плотоядно блестели.
—    Ну и пилав! Вот так пилав! Царская еда-
Петя перевел взгляд на стол и — о, ужас! В рассыпчатой, соблазнительно жирной пшенной каше торчали черные, шершавые панцири мидий, омытые всеми черноморскими течениями. Из отверстых перламутровых зевов выглядывали сморщенные желтовато-розовые тельца мидий. Это и был знаменитый пилав, в предвкушении которого уже несколько дней облизывалась вся команда на «Веге».
Петю чуть не стошнило, но он не подал виду и присел на краю стола. Боцман услужливо (чего не замечалось никогда ранее) подвинул ему миску с пилавом. Петя отвернулся.
—    Спасибо. Я не хочу.
—    Ешь! Сухое спасибо в горло не лезет.
Но Петя не захотел попробовать пилава. Обедал он без настроения.
Вдруг что-то хрустнуло на зубах у Жоры Ковалева.
—    Будь ты проклят! — выругался он.— Кажется, я на этом жемчуге обломаю себе зубы.
—    На каком жемчуге? — встрепенулся Петя.
—    А ты не знаешь? — повернулся к нему Ковалев.— У мидий, не у каждой, правда, бывает жемчуг. Маленький, но все-таки жемчуг.
«Смеется»,— подумал Петя, до сих пор пребывавший в уверенности, что жемчуг находят в раковинах «настоящих жемчужниц» и раздобыть его можно разве только на каком-либо атолле. Но на всякий случай он решил проверить слова Жоры.
После обеда продолжали тралить, и Пете после одного постного борща пришлось трудновато. Намаялся Петя за день, и часам к двенадцати ночи, когда он, едва передвигая ноги, сошел в кубрик, ему уже не думалось ни о морских страшилищах, ни о жемчуге мидий.
«К черту! Вот придем на базу, возьму расчет. И зачем нужны мне эти мидии?»—уже засыпая, подумал Петя.
Снились ему картины удачного лова: груды камбалы, котов, лисиц… И снился жемчуг, которым сплошь, как снежной крупой, была засыпана палуба тральщика.
А утром, едва лишь выпал свободный час, Петя вооружился
ножом и присел около кучи мидий. Пустые раковины одна за одной летели за борт. Никакого жемчуга не было. Ну, ясно: Жора Ковалев подшутил над ним. Неохотно Петя расковырял еще одну раковину. И вдруг в желтоватой плеве мидии блеснула белая крупинка жемчуга!
Вскоре на ладони у Пети лежали три жемчужины, самая крупная из них была немногим больше просяного зерна.
Неслышно подошел Жора Ковалев.
—    Эта ничего,— потрогал Жора длинным ногтем самую красивую жемчужину.— А зачем они тебе?
—    Не знаю. Я просто так,— ответил Петя.
—    Н-да,— сказал Жора и почесал пальцем усики.— А ведь можно нитку бус собрать. То есть нитку жемчуга. Вот из таких, которые побольше.
—    Ну-у? Неужели можно?—недоверчиво спросил Петя и удивился дрогнувшему своему голосу.
Впрочем, механику нельзя было особенно доверять. Он смеха ради и соврать мог. Но Ковалев говорил как будто совершенно серьезно.
—    А почему же нельзя?
По палубе, истошно мяукая, пробежал кот, любимец поварихи. Он отчаянно бил себя лапой по уху, стараясь оторвать уцепившегося маленького краба.
—    Кот так перепугался, что теперь заикаться будет,— невозмутимо заметил Жора.
Петя не удержался и прыснул от смеха. И уже весь день его не покидало веселое настроение. Он ходил по судну, как хмельной.
Нитка жемчуга! А что, если собрать такую нитку для Зины? То-то было бы здорово! С таким подарком не стыдно уйти с моря… Нитка настоящего жемчуга!
Спросят подруги Зину: «Откуда у тебя такая ценная вещь?» И Зина ответит: «Мне подарил моряк, близкий мой друг. Он сам собрал этот жемчуг». «А что,— скажут девушки,— не сможет ли он…» И Зина, предугадывая их просьбу, ответит: «Нет, девушки, не сможет. Он уже не плавает. Он работает здесь же, в Киеве, на заводе и учится заочно…»
С этого дня Петя стал охотиться за жемчугом.
Петю часто удивляли простые вещи.
Велел боцман Пете, Саше Клименко и палубному матросу Ивану Правоторову опустить в трюм тяжеленную бочку с со-
лью. Матросы еле сдвинули ее с места и кое-как, слегка наклоняя из стороны в сторону, подкатили к трюму.
Петя с сомнением .покачал головой. Трюм был глубокий, бочка — как глыба камня. По мнению Пети, три человека никак не могли опустить ее вниз.
—Ничего. Смайнаем,— беспечно сказал Клименко и потер облупленный нос.— Ну-ка, Ваня, принеси шкерт попрочней.
Правоторов принес шкерт, вытянул его на палубе. Бочку вкатили днищем на шкерт и как-то неуловимо просто, двумя «зашморгами», опоясали ее. Теперь она оказалась, как кух-тыль в сети, и Петя с Правоторовым, даже без помощи Клименко, постепенно потравливая концы шкерта, благополучно опустили бочку в трюм.
—Узел называется бочковым, — сказал Клименко. — Проще узла не придумаешь.
Петя упоенно взялся изучать узлы, начиная от простого, «бабского», и кончая хитроумными красивыми кнопами.
Однажды «Вегу» задержал в Новороссийске шторм. Капитан приказал завести на берег «дублины» — тросы, сложенные вдвое. Петя схватил в трюме первый попавшийся, на ощупь, по волокнам определив, что это манильский. Впопыхах завели его на берег и, круто изогнув, просунули в кормовой клюз. «Набили».
Через час или два, когда волнение усилилось, манильский трос лопнул. Корму «Беги» развернуло.
—    Это ты притащил манильский трос? — прошипел Пете в лицо Саша Клименко.
—    Я. А что? — удивился Чижиков, глядя на рассерженного друга. — Прочный трос. Его все хвалят.
Клименко покрутил пальцем вокруг Петиного лба.
—Садовая твоя голова! Прочный трос! Но как вы его закрепили? Вы же его в клюзе перегнули вдвое, а он на изгибах и узлах резко теряет прочность. Моряки!..
Петя покраснел и ничего не ответил. Пришлось притащить другой трос.
—• В таких случаях лучше пеньковый, — поучал молодого матроса Клименко. — Но нет, пожалуй, троса прочнее, чем трос из рами. Есть такая китайская крапива.
И откуда Клименко все знал?
А время между тем шло. Петя изучил свойства тросов — каждый из них имел свою историю.
Но более всего Пете нравилось стоять на руле. У него обнаружилось то редкое «чувство руля», которое помогало ему, как шутили матросы, «влево не ходить, вправо не рыскать». Он всегда одерживал руль вовремя, и нос тральщика, едва было 26
не отвернувший в сторону, неизменно рассекал волну точно по курсу.
Особенно трудно было стоять на руле, когда трал опускали за борт. Судно приходилось вести под некоторым углом к тралу, как бы по дуге, и тут уж Петя не зевал, слушал команду капитана или вахтенного помощника.
— Пять градусов вправо! Еще пять! Так держать!
—    Есть так держать! — бодро отвечал Петя.
Боковая волна подбивала нос, и Петя держал руль так, что пот прошибал. За час или полтора — до подъема трала — он изрядно выматывался, но был доволен: судно «слушалось» рук, подчинялось Петиному умению.
Петя любил наблюдать, как трал вздергивали на мачту и он повисал над палубой косым зеленым парусом. Предзакатное солнце обливало его багрянцем, и сумеречно-пурпурное сияние пробивалось кое-где сквозь спутанную кисею травы. А небо простиралось чистое и спокойное, чуть подернутое желтинкой. Одинокое облачко, застрявшее над мачтой, походило на пепельный мазок кисти. Так и думалось, что вот-вот покатится по стекловидному небу оброненная облачком густая , сочная капля-
Петя не выдерживал:
—    Товарищ капитан, разрешите помочь!
—    Давай!
Судно стопорило ход, и на выборку трала сбегалась вся команда-
Петя возмужал и хорошо переносил штормы. Лицо его округлилось, пополнело. Крепкий загар, губы в трещинах, цепкий взгляд карих, посуровевших глаз придавали его лицу выражение пытливое и упрямое.
Теперь ему даже нравилось на судне. Ничего, можно жить! Почаще бы только заходить в порты.
Надо сказать, что Саша ни словом, ни полсловом не напоминал о решении Пети списаться на берег. И отношения у друзей были ровные, как будто Саша никогда не говорил Чижикову резких, презрительных слов.
Конечно, Петя не думал задерживаться на «Веге». Нет. Вот соберет жемчуг… Но подходящие жемчужины попадались очень и очень редко.
Любоваться Петиным жемчугом приходили многие. Даже капитан восхищенно цокал языком.
Жора Ковалев взял на себя «техническую» сторону дела. Он предложил просверлить каждую жемчужину специальным тонким сверлом, приобретенным где-то ради такого случая.
—    И сразу же нанижем, — сказал он. — А то и растерять недолго. Ожерелье получится хоть королеве на шею!
Петя смущенно улыбнулся и не без внутреннего трепета отдал механику драгоценные жемчужины.
А потом пошла штормовая погода. Несколько дней над морем бесновался ветер, гребни волн завивались в пенные жгуты, по палубе гуляла вода. «Вега» зарывалась носом.
Как-то поздним вечером на мачте погас топовый огонь. Топовый огонь — это, можно сказать, световой флаг корабля. Он означает: судно идет вперед, на судне работает машина. Судно без топового огня могут таранить, если не заметят других отличительных огней.
—    Кто из матросов у нас половчей? — спросил капитан у боцмана.
Боцман наморщил лоб.
—    Пожалуй, Чижиков. Это такой… везде пролезет!
Капитану нравился гибкий и «башковитый», как он определил, паренек. На всем судне один только Петя мог работать в узкой угольной яме, где матрос более крепкого сложения просто не смог бы повернуться. Только Петя мог пролезть в самые недра канатного ящика и вычерпать оттуда ил. Только он знал наизусть рассказы Джека Лондона и отрывки из захватывающих приключенческих романов.
До капитана, конечно, доходили слухи о его плачевном состоянии в первые недели плавания. С кем, однако, этого не бывает?!
Он вызвал Чижикова.
—    Полезай на мачту и проверь, что с топовым. Если надо заменить лампу, замени. Будешь работать — привяжись шкертом.
Петя понимающе кивнул. Но едва он сделал два шага к вантам, как его опять окликнул капитан.
—    А ты не боишься? — испытующе посмотрел он на Чижикова.
—    Н-нет… Что вы!.. — растерялся от неожиданности Петя, но взгляд капитана выдержал твердо.
Потом, уже на вантах, он возмутился: да как мог капитан даже заподозрить его в трусости?!
Петя пожалел, что он тотчас не заявил об этом капитану. Жора Ковалев сказал бы о таком случае: «Реле не сработало»… А сейчас, разумеется, поздно кулаками махать.
Чем выше он поднимался, тем невесомее становилось тело, и казалось, на следующей веревочной перекладине его смахнет в море яростным порывом ветра. Странными казались ноги: какие-то ватные, подгибающиеся, они в то же время были чугунно тяжелы, подтянуть их на каждую следующую перекладину стоило немалых усилий.
И как Петя ни храбрился, страх цепко хватал его за сердце, когда судно стремительно кренилось на борт, а сам Петя как бы опрокидывался, летел в море. Казалось, что его разгоряченную спину вот-вот лизнет крутая волна. В такие минуты он судорожно поджимался к вантам и замирал.
Он добрался почти до вершины. Здесь ему оставалось сделать всего несколько шагов по скобам, приваренным к мачте, но эти несколько шагов были самыми трудными. Отовсюду тянулись провода, оттяжки, резиновые кабели. Петя не мог ни на что опереться: все прогибалось, уходило из-под рук. Он привязал себя шкертом.
Ветер на высоте ревел с еще большей силой. Но теперь Петя не обращал на него внимания. Тем более, что на мостике наконец-то включили прожектор. Волны, неразличимые раньше и казавшиеся поэтому огромными, выглядели теперь совсем безобидными.
Внезапно Петю объяло чувство острой радости оттого, что ему нипочем этот шторм, этот ветер, эта ночь, оттого, что он один на самой вершине мачты, и что трудно дышать, и что капли соленой влаги заливают глаза, бегут по лицу, по телу. Он почувствовал себя необыкновенно сильным и по-ребячески счастливым.
Уверенными и точными движениями он отвинтил крышку фонаря. Прав был капитан: лампочка перегорела. Петя ввинтил новую, и тотчас на мачте вспыхнул яркий, ослепивший его огонь.
— Топай, топовый! Топай! Свети! — закричал он, захлебываясь ветром.
Возвращаясь на базу, тральщик зашел в Ялту за водой. А под вечер почти вся команда сошла на берег.
Петя тоже хотел пройтись по набережной, заглянуть в кино, но он стоял на вахте. Пришлось смотреть на веселый, нарядный город издали.
Около борта бурными саженками рассекал воду Саша Клименко. Вдруг он вскрикнул и шарахнулся в сторону.
Петя подбежал к борту и увидел красивую, почти с ведро величиной голубую медузу-корнерот. Она медленно прошла под Сашиным животом.
—    Ужалила, ризостома проклятая!—крикыул Саша и взобрался по штормтрапу на судно. — Ничего! Я сейчас «противоядием» натрусь и повоюю с ней.
Он .взял подсак и поймал в воде маленькую, невзрачную медузу-аурелию. Сгреб в ладонь бесформенную, студенистую массу и принялся натирать ею тело.
Петя округлил глаза.
—    Натереть? — засмеялся Клименко и шагнул к Пете.
—    Стой! — отчаянно закричал тот. — Я на вахте!
—    Ну, ладно! Скажи спасибо, что ты сейчас личность неприкосновенная, — сжалился Саша и уже серьезно пояснил озадаченному Пете: — Вотри в кожу эту аурелию, и никакая медуза не ужалит! Вот и весь фокус.
Петя, может быть, в сотый раз от души подивился тому, сколько на море чудес и загадок.
Когда он сдал вахту, было уже поздно, и в город идти не захотелось. Он прошел на нос, где около трала сидел Саша Клименко. В руках Саша держал гитару. И вдруг он впервые за многие месяцы спросил:
— Что, Петька? Скоро Одесса. Будешь уходить?
—    Н-не знаю.
—    Никуда ты не уйдешь, друг! Вот как дела-то обернулись.. А если уйдешь, то, может… на «Славу»?
—    Не знаю, — твердил свое Петя. — Я уже собрал жемчуг. Ты видел?
Клименко хитро прищурился:
—    Да. Опутал тебя этот жемчуг по рукам и ногам. А?..
И заразительно, до слез захохотал.
Петя несмело улыбнулся.
От влажного трала поднимались легкие испарения, йодисто пахло водорослями, сладковато — крабами, и, в общем, непередаваемо пахло морем.
У Пети защемило сердце. Он медленно повернул голову. У причальной стенки, невдалеке от «Беги», высилась белая красавица-яхта. А вон, по другому борту тральщика, застыл игрушечный, будто выточенный из одного куска металла катерок гидрографов «Шокальский». Во сколько раз он меньше яхты «— в десять, в сто?.. Но все равно-красив!
Прямо по носу тральщика сверкало огнями пассажирское судно. Петя мог узнать, что это за судно, па его очертаниям, но все же он напряженно всматривался в темноту, пытаясь прочитать название.
Он мог бы назвать типы почти всех стоящих в гавани рыбацких, транспортных и прочих судов. Он читал по смутным их абрисам, по характеру надстроек, как по увлекательной книге.
В эти минуты Петя окончательно понял, что с моря он не уйдет…
В Одессе, на углу двух центральных улиц, есть ювелирный магазин. Место здесь как будто и оживленное, но стоит магазин й тени, и внутри в нем темно, только золото да камни излучают свой неяркий, неживой свет.
Вот сюда и забрел однажды Петя Чижиков. Он крепко зажал в кулаке.нитку жемчуга и, робко подойдя к прилавку, шепотом сказал продавщице:
—    У меня есть жемчуг. Кому показать его?
—• Жемчуг? У вас есть жемчуг? — вздернула плечиком продавщица, и в мочках ушей у нее дрогнули, закачались каплевидные рубины.—Пройдите вон туда, за портьеру.
Петя толкнул дверь, скрытую портьерой из огненного плюша, и попал в комнатку, освещенную люминесцентными лампами.
Сухонький лысый старичок, сидевший за столом, поднял голову и глянул на присмиревшего Петю.
—    Ну-с, младой чэ-эк… гм… Чем могу .служить?
Он увидел на мозолистой Петиной ладони белые крупинки.
—    Жемчуг…—У Пети от волнения пересохло в горле, и слово вылетело осипшее, жалкое.
Ювелир осторожно взял нитку и наклонился над ней. Пете хотелось увидеть его лицо, но видел он только лысину старика.
—    Видите ли, младой чэ-эк… — Ювелир пристально уставился на Петю глазами-щелочками, пожевал губами и тихо проговорил: — Это не жемчуг.
—    Как… не жемчуг?!
—    То есть жемчуг… э-э… надо, полагать, из каких-то иных раковин. Н-но… имеете ли вы представление о жемчуге… э-э… настоящем?
Старик протянул сморщенную ручку к миниатюрному стеклянному стеллажу и взял белый камешек размером с вишню.
—    Вот. ‘Извольте. .Диаметр десять миллиметров. Это и есть… э-э… жемчуг, младой чэ-эк!
—    Десять миллиметров!—воскликнул потрясенный Петя и сел на стул.
И пока он сидел, внезапно обессилевший, ему пришлось услышать о том, что известна гигантская жемчужина, получившая из-за странной формы название «Голова мусульманина в чалме».
Петя слушал и не слушал ювелира, хотя тот рассказывал интересную историю этой жемчужины.
—    Да, любопытно! — отрывисто сказал он и встал. — Очень любопытно! Такая жемчужина! Только я спешу. Спасибо вам. До свидания.
Он опомнился лишь на Приморском бульваре, вдалеке от магазина.
—    Здорово! — сказал он вслух и захохотал: — Здорово!
С недоумением и досадой смотрел Петя на скомканную в ладони нитку жемчуга и хотел было швырнуть ее прочь, но шелковисто-белые жемчужины матово вспыхнули в лучах солнца. Петя залюбовался их сдержанным сиянием. В конце концов каждая из этих жемчужин была дорога ему. Каждая о чем-то напоминала: то ли день, когда он научился вязать первый свой бочковый узел; то ли товарища, отдавшего свою находку для незнакомой ему девушки; то ли незабываемую картину моря, удивительный случай, веселый разговор…
И разве нитка эта не была той связующей нитью, что удерживала в его памяти, в его сердце недавнее детство, чуточку наивное, чуточку смешное, но не такое уж стыдное?
Да, детство ушло! Здесь, в эти минуты, на пронзительном ветру, что налетал с моря, оно сдало свои последние позиции.
Вздохнув, Чижиков бережно положил жемчуг во внутренний карман фланелевки. Придет время, и он поймет, что для любимой девушки эти крохотные жемчужинки были бы бесценны.