НГУЛА

Спотыкаясь и пошатываясь, старик брел по песчаной тропинке. Она извивалась по отлогому склону холма, поросшего редкими кустами терновника.
Мэри встретила его, возвращаясь с работы из близлежащего городка. Старик окликнул ее. Мэри остановилась, и он, устало волоча ноги, подошел к ней. По толстому слою красноватой пыли, покрывавшей его торчащие из ботинок пальцы, Мэри догадалась, что старик идет издалека.
—    Нгула! —воскликнул он.— Миссис, вы не знаете девушку по имени Нгула в туземном городке?
—    Никогда не слыхала о такой,— ответила Мэри и пошла своей дорогой.
Была обычная суббота, и Мэри спешила домой. Она поднималась по тропинке в гору с туфлями в руках, тяжело ступая босыми ногами, склонив гибкое тело под тяжестью сетки, где лежали мясо и овощи для праздничного обеда. Мэри была одета в хорошо сшитое платье из цветного ситца, ей было на вид лет тридцать. Отвечая на вопрос старика, она подняла на него свои красивые карие глаза туземки; однако волосы ее были не черные, а красновато-коричневого цвета, и кожа слегка отсвечивала желтизной.
«Старик, видно, совсем чужой в этих местах,— подумала Мэри.— Бродяга из какого-нибудь кочевого племени, их остатки странствуют по всей стране и иногда забредают в поселок туземцев на дальнем склоне холма».
Мэри мало общалась с буйной пестрой массой людей, осевшей в поселке, хотя и была в дружеских отношениях со старшим поколением. Жила она на окраине поселка. Муж Мэри — тоже цветной — часто подтрунивал над ее упорством жить так, как живут белые женщины: выглядеть респектабельно, содержать «дом» в чистоте и порядке, как ее учили в миссионерской школе.
Дом Мэри был недалеко — приземистая, темная хижина, построенная из остатков старых бревен и ржавой жести от керосиновых бидонов, с крышей, всегда сильно протекавшей во время зимних дождей. Но земля, на которой стояла лачуга, принадлежала Мэри, и она всегда гордилась этим. Она купила участок на деньги, заработанные стиркой и уборкой в городе; годами она копила и откладывала их. Дети Мэри выросли и разбрелись по свету, и теперь она работала, чтобы построить на своей земле дом — маленький деревянный домик с крышей из рифленого железа.
Несколько кустиков герани и помидоров росло в сухом песке возле хижины — Мэри называла это своим садом. Она с любовью задержала взгляд на растениях перед тем, как открыть дверь и войти в единственную комнату своего жилища.
Муж, позавтракав, так и оставил после себя на столе грязные тарелки. Мэри это огорчило. Она повесила сумку, убрала со стола, потом зажгла огонь на открытом очаге, подмела пол, вымыла посуду, нарезала в кастрюльку мясо и овощи, принесенные из города, и поставила жаркое тушиться на огонь. Тед должен был скоро прийти обедать, хотя часто по субботам он так напивался, что, вернувшись домой, мог только растянуться на кровати и проспать до утра.
Закончив уборку, Мэри подошла к двери — ей хотелось узнать, прошел ли в поселок встретившийся ей по пути старик. Она уже жалела, что так резко обошлась с ним. Взглянув на дорогу, Мэри увидела, что старик сидит у маленького костра на крутом склоне холма. До нее донеслось его монотонное пение.
Почему старик, спросив о девушке, назвал ее туземным именем? Ведь этих имен никто здесь не знает. Большинство женщин поселка даже не помнит, были ли у них когда-нибудь туземные имена. Всех девушек теперь звали Джен, Китти, Дульси.
«Нгула»… Что-то тревожно-волнующее было в этом имени. Мэри показалось, что она слышала его раньше, но где и когда— вспомнить не могла.
Закат опалил небо. Мэри села на ящик около двери, усталая после целого дня труда. Сколько вечеров провела она, сидя вот так, наблюдая закат! Тишина действовала на нее успокаивающе, несмотря на зловоние, распространявшееся в воздухе с вершины холма, куда свозили нечистоты со всей округи.
«Полоска бесплодной земли—единственное место на сотни миль по эту сторону горной цепи, где разрешается селиться людям туземной расы!» — с горечью подумала Мэри.
Здесь, «а невысоких холмах, окружающих котловину, где земля превращается зимой в болото, а летом — в безводный и твердый камень, обосновалось более десятка семей. Они выстроили хижины наподобие ее собственной, из ржавых консервных банок и кусков мешковины. Лачуги походили на гнилые грибы, торчащие из земли.
Мэри глядела на завитки дыма, поднимавшиеся из труб, на детишек, возившихся около хибарок,— малыши бегали совершенно голые, на ребятах постарше были пестрые лохмотья. Несколько женщин, сидя на корточках в тени кустарника, играли в карты. Остальные жители поселка с криками и шумом толпились вокруг них, спеша поставить несколько грошей на карту до наступления сумерек.
«Нгула! Нгуйа!»*- это имя неотвязно билось в мозгу Мэри, как назойливая муха. Оно преследовал^ й раздражало ее, вызывая какую-то тревогу, будя смутные’воспоминания. Кто эта девушка? Откуда взялась? И откуда она сама, Мэри? Она ничего не знала об этом, если только не было правды в словах старухи в больнице, куда Мэри ходила навещать больных туземцев. Старуха была в бреду, она умирала, когда Мэри подошла к ее постели.
—    Ты из Порта Хедланд, девушка!—воскликнула она.—Из рода Балиари,’ как и я.
—    Почему ты так думаешь? — спросила Мэри.
Старуха что-то пробормотала о муравьях и какой-то отметинке у нее на лбу. Потом, в поселке, Мэри охотно говорила, что она родом из Порта Хедланд, из племени Балиари, но она никогда не делилась с Тедом или с кем-либо из белых своей тайной радостью, которую испытывала при мысли о том, что вот и она может назвать свой род и место, где родилась. »
Закат, красновато-желтый, как охра древних рисунков на скалах, догорал на гребне холмов. Сгущались сумерки, и в хи-‘ жинах на склонах затеплились огоньки.
«Нгула! Нгула!»
Мэри поразило, что старик поет на южном наречье. Она научилась многим туземным словам у слепой Нелли, слушая ее’ песни и сказки о птицах и животных, которые некогда были ниунгар — чернокожими людьми.
Старик пел:
Крошка моя, крошка моя. Пропавшая крошка, Дитя моей мечты, где ты? Долго, далеко бродил Гвелнит, Ища. призывая тебя. Теперь его ноги ослабли, Глаза затуманила старость. Близок конец его пути.
Снова и снова доносилась заунывная мелодия песни, и Мэри напряженно прислушивалась к жалобному причитанию старика. Голос его звучал глухо, потом вдруг поднялся до такого пронзительного крика: «Нгула! Нгула!»,— что Мэри вскочила. Она быстрыми шагами направилась к сидевшему у костра старику. Он удивленно поднял затуманенные глаза на Мэри, выросшую перед ним в отблеске огня.
—    Кто это Нгула? — спросила она.
—    Моя дочь.
Старик внимательно поглядел на Мэри.
—    Ленде? (А ты?) — опросил он.
—    Мэри. Я с мужем живу там, на холме.
—    Женщина туземного племени?
—    Полукровка.
Старик уловил резкие нотки в ее голосе.
—    Нгула тоже полукровка,— тихо сказал он.
—    Расскажите мне о ней.— Мэри опустилась на землю против старика.— Я из рода Балиари.
Он кивнул головой. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, смягчилось, когда он увидел, что Мэри уважает родовые обычаи туземцев. Между ним и Мэри словно затеплилась какая-то близость.
«Я не хочу иметь ничего общего с этим грязным стариком»,— в смятении думала про себя Мэри. Она слишком долго жила среди белых, чтобы допустить даже мысль, что она может вернуться к образу жизни и представлениям туземцев. Зачем она назвала этому человеку свой род?
Гордая отчужденность, появившаяся в осанке старика, показывала, что он разгадал ее мысли. Глядя на его широкое, смуглое лицо с печатью подавленности и горя, Мэри испытывала смешанное чувство страха и сострадания.
Отблеск костра горел в глазах старика. На лбу его под косматыми седыми волосами была видна темно-красная полоса. Пусть рубаха его висела клочьями и выцветшие бумажные брюки были все в заплатах, прошитых крупными черными стежками, Мэри догадывалась, что старик занимал высокое положение в своем племени.
—    Нгула — моя дочь и не моя дочь,— начал он.— Я из племени Уабарри, наш тотем — эму. Гвелнит — имя, которое дали мне отцы. Джо Мозес — так называли меня белые. Они нашли меня в камышах у ручья, после схватки моего народа с белыми. Многие, многие из моего племени были убиты. Земля моего народа находится далеко на юге, возле реки Калган.
Гвелнит умел говорить на языке белых людей так, как будто не знал никакого другого. Мэри прекрасно понимала его. Но он порой переходил на родную речь или на смешанный диалект, на котором туземцы разных племен изъясняются между собой в поселках.
Вот 470 рассказал он Мэри, часто теряя нить рассказа, погружаясь в воспоминания о далеком прошлом:
—    Жена белого, пионера с юга, взяла туземного младенца, одного из немногих уцелевших из всего племени. Она воспитывала его вместе со своим сыном. Мальчики росли вместе, учились ездить верхом, управляться со скотом. Когда молодой Джек Уинтертон отправился на север, к Порту Хедланд, Гвелнит поехал вместе с ним. Гвелнит «тал главным погонщиком на скотоводческой ферме Джирали. В поединке на копьях он добыл себе женщину из племени и жил с ней в туземном поселке.
Старые люди племени относились враждебно к белым. Хотя они по-прежнему верили в то, что душа ребенка приходит к будущей матери из скалы, пруда или какого-либо животного, оплодотворенного жизненной силой отдаленных предков, они, тем не менее, решили, что общение их женщин с белыми ослабляет племя. Они предвидели, что племя вымрет, как это уже случилось со многими племенами, если оно не будет оберегать своих женщин. Старики знали, что дети со светлой кожей рождались от связей туземных женщин с белыми мужчинами, а светлая кожа считалась признаком хилости ребенка. По этой причине женщинам племени было запрещено отдавать свое тело белым мужчинам.
С гордостью показывали матери своих младенцев, радуясь темному бархату их кожи. И никто из матерей не был так неистов в своей гордости, как Митуун, жена Гвелнита, рожавшая ему сыновей с такой же отливавшей броноой кожей, как ее собственная.
Потом у нее родилась дочь. Старые женщины, принимавшие роды, отнеслись к ребенку подозрительно, а Митуун при виде младенца охватили стыд и ярость. Когда Гвелниту показали девочку, он тоже понял, что Митуун нарушила запрет. Гнев поднялся в Гвелните, ибо женщина навлекла позор на него, хотя человека и чужого этому племени, но чистокровного туземца, которого соплеменники Митуун приняли полноправным членом в свою семью. Однако шев Митуун был еще сильнее, чем гнев мужа.
—    Белый босс виноват,— сказала она. Голос старика задрожал от волнения при воспоминании об этом.— Когда ты уехал сгонять скот, я пошла в большой дом за провизией. Босс велел мне зайти в кладовую и запер дверь. «Ничего не будет,— сказал он,— никто не узнает». А теперь вот появился этот ребенок, чтобы меня позорить. Айэ! Айэ!
Гвелнит много лет жил счастливо со своей женой. Когда он упражнялся в метании копья, чтобы отвоевать еэ у мужчины другого племени, которому она была обещана, Митуун была еще тоненькой девочкой. Она сформировалась в красивую полногрудую женщину, и Гвелнит никогда не сомневался в ее верности ему и племени. Больше всего его поразило то, что Джек — человек, которому он служил верой и правдой столько лет, мог так поступить с его женой.
—    Ребенок не будет жить! — в гневе воскликнула Митуун.— Наши люди должны узнать, что белый принудил меня. Они скоро забудут об этом.
Гвелнит стоял и смотрел на девочку, лежавшую в овальной деревянной колыбели, на ее нежное желтовато-коричневое тельце, черные загнутые ресницы, прикрывавшие спящие глаза, на крошечные ручонки. Он вспомнил о том, что когда-то сам был вот таким маленьким существом и таким же беспомощным. Гнев его растаял.
—    Она моя дочь,— сказал он старухам.— Следите, чтобы о ней хорошо заботились.
Старые женщины понимали, что это значило. Мужчина мог предъявить свои права на каждого ребенка, рожденного его женой. Они не смели ослушаться Гвелнита.
Его решение повергло Митуун в мрачное раздумье. Она отказывалась замечать ребенка. Ее груди набухали молоком, но она не хотела кормить девочку.
По вечерам, возвращаясь после целого дня разъездов или работы на скотопригонном дворе, Гвелнит находил Митуун сидящей на корточках перед хижиной, из которой несся жалобный детский плач. Он брал девочку, обмывал ее и стоял над Митуун, пока она кормила ребенка. Так повторялось каждое утро и вечер. И каждый день они с Митуун ссорились из-за девочки…
Он назвал ее «Нгула», потому что девочка напоминала маленький желто-коричневый цветок, росший по берегам ручьев и на болотах в его родных местах. Гвелнит предупредил Митуун, что, если она не будет кормить Нгулу и заботиться о ней, он увезет ребенка. Злоба и ревность тлели в сердце Митуун, потому что глаза Гвелнита сияли, когда он смотрел на девочку, и темнели, когда обращались к ней, Митуун, его жене.
Однажды вечером, придя с работы, Гвелнит не услышал плача в хижине. Митуук сидела снаружи, как всегда, мрачная и печальная.
Гвелнит заглякул в хижину. Деревянная колыбель была пуста.
—    Где Нгула? — Страх, пережитый в тот вечер, звучал в голосе старика и сейчас.
—    Муравьиный народ взял ее,— сказала Митуун,— желтокожая не будет больше меня позорить.
Гвелнит в ярости схватил ее за руку.
—    Куда ты ее девала? — допытывался он.
Но Митуун отказалась отвечать. Только после того, как он избил ее в кровь, перепуганная до сьерти, она крикнула:
—    На муравейнике… около Большой Скалы…
Гвелнит бросился на поиски. Уже спустилась тьма. В густой заросли терновника и акации трудно было найти тропинку, ведущую к Большой Скале, находящейся на расстоянии десяти миль. Отыскав тропу, он помчался со скоростью своих братьев эму. Голова его готова была лопнуть от напряжения, он задыхался, когда, наконец, добрался до равнины, на которой возвышалась Большая Скала. От нее начинались разбросанные там и сям муравейники.
При свете поднимавшейся луны Гвелнит стал искать Нгулу, то и дело нагибаясь и прислушиваясь: не раздастся ли знакомый детский плач? Но все было тихо. Наконец он нашел ее: девочка лежала на спине — маленький желтый комочек, покрытый сотнями черных муравьев; они присосались к глазам, ко рту, впились во все складки ее тела.
Гвелнит взял девочку на руки, Она была еще жива, еще дышала, но так слабо, что ему казалось, муравьиный народ уже взял ее душу. Гвелнит стряхнул насекомых, снял их с ее глаз, с раны на лбу. Ему нечем было привести девочку в чувство, кроме собственной слюны. И он влил ее в детский ротик.
Быстро и бережно нес он девочку по тропинке, изредка останавливаясь, чтобы прильнуть ртом к ее губам и почувствовать ее дыхание.
Представ перед Митуун с ребенком на руках, Гвелнит сказал:
—    Если Нгула не будет жить, Митуун умрет.
Митуун взяла девочку. Малютка настолько ослабела, что не могла сосать. Тогда Митуун стала сдавливать соски, и молоко капля за каплей полилось в ротик Нгулы. Митуун не могла понять безумия, охватившего ее мужа.
Гвелниту самому казалось странным то чувство жалости и нежности, которое он питал к этой малютке. Какие чары в этом ребенке проникли в самую глубину его сердца? Быть может, душа далеких предков, светившаяся в ее глазах, приворожила его?
Гвелнит следил, чтобы Митуун делала все нужное для Нгулы. Но Митуун и сама боялась, что муж убьет ее, если ребенок умрет.
Старые женщины громко удивлялись тому, что муравьи не обглодали девочку до костей и она не погибла от жажды и голода, пролежав целый день под палящим солнцем. Гвелнит торжествовал: она сильная, его Нгула, в ней есть воля к жизни!
Девочка росла, и он все больше радозался. Совсем еще маленькой она была быстрой и грациозной, как птичка, его Нгула. Гвелнит гордился ею, гордился, когда она, научившись бегать, стремглав неслась к нему, называя его «мамае» (отец).
Дрожа, с бьющимся сердцем слушала Мэри рассказ старика о том, как, играя с Нгулой, другие дети в поселке порой дразнили ее «желтокожей», и тогда она в ярости бросалась на них, царапаясь и крича, пока не появлялись матери и не оттаскивали ее ст них силой.
Нгула сжигала косточки дикой вишни, смешивала черный пепел с грязью и натирала этой мазью свое тело. Но ничего не помогало. Дети издевались над ней еще больше, когда она пыталась стать похожей на них.
Слушая старика, Мэри ясно видела маленькую девочку, вымазанную липкой черной грязью, и голых темнокожих ребят, которые танцевали вокруг нее, насмехаясь над ней и доводя Нгулу до бешенства. Однажды из-за деревьев появился взрослый мужчина. Сердито накричав на детей, он обнял девочку и смыл черную массу с ее тела. Что он сказал ей тогда? Что цвет кожи не имеет никакого значения? Она должна быть веселой, мужественной и стать хорошей дочерью племени. И тогда все забудется. Это злой дух напугал ее мать и украл часть краски с кожи малютки еще до ее рождения.
Чтобы утешить девочку, взрослый человек пел Нгуле песню о желто-коричневом цветке, росшем в далеком краю. Мэри вспомнила, что слепая Нелли тоже пела эту песню. В ней говорилось о двух детях, которые ушли далеко в джунгли и заблудились, и мать нашла их только по запаху букетика нгулы, который они нарвали и несли с собой.
— Нгуле было шесть лет, когда в лагерь прискакал какой-то стражник и увез ее с собой.— Голос старика вернул Мэри к его рассказу.
Гвелнит как раз в этот день собирал скот у дальних холмов. Нгула тогда была уже принята как равная в племя. Ее веселый нрав, резвость и грациозность доставляли удовольствие старикам.
Митуун встретила Гвелнита плачем и воплями: она боялась его расправы за то, что позволила стражнику забрать ребенка; но в лагере все до единого были рассержены и возмущены тем, как стражник схватил Нгулу, связал ей руки, заткнул рот платком и ускакал с девочкой.
Гвелнит оседлал лошадь на конюшне босса и помчался в полицейский участок в порт.
Полицейские расхохотались, когда он сказал, что приехал узнать, почему они отняли у него дочь.
—    Она не твоя дочь,— заявил высокий стражник,— Ты черный, как пиковый туз, а она полукровка. Нам приказано забрать всех детей-полукровок из лагерей туземцев и отправить их на юг — там в государственных и миссионерских школах эти дети научатся жить, как белые.
Гвелнит в горе и ярости стал проклинать белых.
—    Куда вы отправили ее? — спросил он.
Но полицейские не хотели говорить ему этого.
—    Весь смысл в том,—.сказал стражник,— чтобы девочка не соприкасалась с тузев4цами и забыла о всяком родстве с ними.
Гвелнит ушел из полиции, обезумев от горя, поразившего его и Нгулу. От туземцев в городе он узнал, что на другой день после того, как ее привезли в полицейский участок, Нгулу вместе с другими детьми-мулатами погрузили на пароход, идущий на юг. Гвелнит сел на следующий же пароход, отправлявшийся на юг.
На борту он разговорился с матросом. Тот сказал Гвелниту, что узнать, куда отправлен ребенок, трудно; в пригородах Перта много приютов католической армии спасения, методистских и других. Они получают правительственную субсидию за воспитание детей смешанной крови.
Гвелнит обошел все приюты, справляясь о Нгуле, но никто не пожелал ему ничего сказать. Нигде не мог он ее найти…
Мысли вихрем проносились в мозгу Мэри. Сумел ли старик силой своих слов заставить ее почувствовать то, что ему хотелось? Или она действительно была той самой «маленькой желтокожей», над которой насмехались дети в туземном лагере? «Даже если это и так, я не признаюсь в этом»,— твердила себе Мэри. Ей было жаль старика, но ведь в конце концов она наполовину белая. И он совсем ей не отец, ее отец — белый.
В поселке говорили, что она «подлизывается к белым». «Но я ни к кому не подлизываюсь,— с возмущением думала Мэри.— Ни к людям поселка, ни к белым».
В сердце ее всегда жило сочувствие к чернокожим. В школе Мэри учила гимны и стихи белых, но они не трогали ее так, как песни слепой Нелли или ритуальные песни и легенды, которые старые туземцы распевали в поселке.
Но она так долго боролась, чтобы завоевать себе право жить в настоящем доме, как белая женщина, и считаться «порядочным человеком», что не может отказаться от этого сейчас. Борьба научила ее упрямству и независимости. Но пока это
ни к чему еще не привело. Мэри не смогла даже получить разрешения построить новый дом на своем участке земли.
Голос Гвелнита вновь приковал к себе слух Мэри.
Старик исходил оевер и восток в поисках Нгулы, большие города и малые, построенные белыми людьми. На золотых приисках и в отдаленных скотоводческих фермах, в резервациях туземцев и в портах, на побережье — он везде просил сообщить ему что-нибудь о Нгуле. Но никто не слыхал даже этого имени.
Двадцать пять лет странствовал Гвелнит по всей стране, разыскивая Нгулу, повторяя ее имя. Теперь он стар. Дальше идти он не может. Этот поселок, расположенный вблизи того места, где некогда совершались ритуальные пляски юго-западных племен, видно, последний на его пути.
—    Если здесь никто не видел Нгулу и не слыхал о ней,— сказал старик, и в голосе его звучала вся глубина его отчаяния и усталости,— я вернусь на землю моего племени и буду ждать, пока души моих предков не придут за мной.
Кончив рассказ, старик отодвинулся от углей, тлеющих в золе костра. Их отблеск освещал его обветренное, бронзовое, изрезанное морщинами лицо.
Глаза его смотрели мимо Мэри, не желая встречаться с ее взглядом.
Мэри, однако, все равно чувствовала, что он читает в ее мыслях. Он знает, что она сейчас уйдет, не сказав того слова, которое может соединить ее с ним навсегда.
Тяжелое, гнетущее молчание надвинулось на них.
Мэри нарушила его.
—    Тебе не надо больше странствовать, мамае,— сказала она.— Я — Нгула.