УИК-ЭНД В ГВАТЕМАЛЕ (Мигель Анхель Астуриас)

Гватемале, моей родине,
живой в крови ее студентов-героев,
ее крестьян-мучеников,
ее самоотверженных трудящихся,
ее народа в борьбе.
УИК-ЭНД В ГВАТЕМАЛЕ
Он приподнял с пола эту — всегда столь пренебрегаемую — часть человеческого тела, что называется ногой, и каблуком зацепил за перекладинку высокого круглого табурета, вращавшегося, словно луна, вместе с его персоной у стойки бара. Прислонившись к стойке — бесконечному горизонту, облапанному и перелапанному бесчисленными пьяными руками,— он пытался выжать какое-то подобие улыбки, ощерив неровные желтые зубы, и так поглядывал на других посетителей, будто за горло схватить хотел их. Пока бармен подливал ему виски и пиво, увеличивая дозу виски в пропорции геометрической, а пиво — в арифметической, он ударял кулаком по гладкому и круглому, как затылок, колену.
— Да, это я, сержант Питер Харкинс. На блиц-войну какую-нибудь я, право, не собирался, а вот чтобы отдохнуть в конце недели, провести уик-энд, так выпил… понимаете… выпил… Но пьяным в тот день не был!.. Пил, но пьяным не был, а тот, кто попытается утверждать обратное, по-дурацки запутается в двух разных понятиях: «падать» и «качаться»… Пьяный падает… подвыпивший качается… А в тот день, разыскивая свой грузовик, я лишь качался: был подвыпивши, но не пьяным… С чего же вы, сержант Харкинс, отдавали честь своему грузовику?.. Э, чепуха! Просто захотел потешиться, будто приветствую начальника в две с половиной тонны весом!.. И ничего подобного, я не искал ощупью, где находится дверца… сразу же дернул ручку, схватился за баранку, как за гимнастические кольца, подтянулся рывком на руках и разом угодил на сиденье… Закурил сигарету… Включил фары.. Сверкнула как бы молния, а затем загромыхало… Фары блеснули эффектно, а громыхнула дверца кабины, как только захлопнул ее,— машину я уже вывел из-под навеса и погнал по улице, готовый махнуть за сто шестьдесят километров, что отделяли меня от побережья. Электричество пожирало освещенные полумесяцы контрольных приборов, часы пожирали время; помню, было уже девять часов и тридцать три минуты вечера, а я стал пожирать дистанцию.
По городу я покатил широким бульваром — мелькали мимо прохожие и памятники, автомашины да велосипеды. На скорость нажимал по мере того, как удалялся от центра; уже на окраине я свернул направо, следуя по извилистой дороге, под арками старинного, кое-где обрушившегося акведука, мимо садов и домишек с огоньками окон.
Поскольку ехал я порожняком, то из-за скорости да из-за отвратительно замощенной дороги грузовик беспрерывно подпрыгивал, вздымая такие густые облака пыли, что самого себя я не видел; и если бы не дьявольский грохот кузова и скрип рессор, то совсем бы я мог забыть, что еду по заданию и что правлю здоровенным грузовиком нашего военно-морского флота.
Спать я не спал, мечтать не мечтал и пьяным не был… А когда уже выехал из города, внезапно услышал рычание зверей… львов и тигров,— конечно, коммунисты их специально морили голодом, чтобы те могли сожрать богатых католиков во время римских празднеств, подготавливавшихся на «Стадионе Революции». Я было почувствовал себя благочестивым римлянином, хотя, по правде сказать, это меня не радовало. Молодые нации, как моя, не должны быть милосердными. Ничего подобного I Я даже крепче стиснул челюсти под каской, придававшей мне вид солдата Римской империи, и, всматриваясь на арену цирка,— тут, на «Стадионе Революции», где обычно проводились футбольные матчи,— представил себе католиков и богачей меж когтей и клыков диких зверюг, угрожающий рев которых был слышен окрест…
Нет, пьяным я не был, и это не обман слуха! Они в самом деле рычали, потому я решил остановить машину около полицейского и на чистейшем испанском языке спросил его, не слышит ли он рев зверей, жаждущих крови богатых христиан.
—    Львы?..— спросил я его с самым серьезным видом.
—    Да, львы…— ответил он мне.
—    Тигры?..— спросил я его с самым серьезным видом.
—    Да, тигры…— ответил он мне.
—    И вы, блюститель порядка,— вспылил я,— вы ничего не делаете, чтобы они не сожрали католиков?
—  Они в клетках, в зоологическом саду,— ответил он мне, больше не скрывая улыбку,— и нет рцска, что сожрут, мистер…
Я погнал далее по отлогому склону, пока не пересек узкоколейку около какой-то станции, и если бы не каска, то проломил бы себе голову, так машина запрыгала на рельсах, а после влетел —всё на скорости шестьдесят миль в час — в проулок, кривой, как буква S, меж деревьев и хижин под низкими крышами. Фары у меня все время были включены, и я сигналил клаксоном, а вот когда сворачивал с первого поворота буквы 3 на второй, то наткнулся на какого-то человека, шедшего по правой стороне в том же направлении, куда ехал я. В какие-то доли секунды уголком глаза мне удалось заметить в воздухе тело с распростертыми руками.
Пусть буду проклят, но кто же остановит разом на скорости в шестьдесят миль в час!
Остановить машину я смог, как только позволила эта сволочная инерция, уже поодаль от места столкновения, так что пришлось бежать назад, чтобы помочь жертве. Еще издалека мой фонарик осветил темную фигуру на траве. Приблизившись, я обнаружил лишь женское пальто цвета красного вина, один рукав чуть не оторван. Пощупал пальто и почувствовал тепло человеческого тела. Пострадавшая, должно быть, была где-то близко. Ощущались тепло и приятный запах волос, кожи… Однако ни стона, ни жалоб я не слышал. Мне стало страшно: неужели она уже мертва? Холод сковал меня: все-таки одно дело найти живого, пусть раненого, пусть тяжелораненого, другое — увидеть труп. И вот с тяжелым сердцем я начал бродить туда-сюда, однако и трупа тут не было.
В отчаянии я еще настойчивее искал, а тайна возрастала пропорционально утекавшему времени, по мере того как я бродил вокруг пальто. Пядь за пядью я снова исследовал место происшествия; древесным суком померил скопившуюся в рытвине дождевую воду — в потемках лужа показалась мне лежавшей ничком женской фигурой. Одним махом я перескочил дорогу, подумав, что от удара женщину перебросило на другую сторону. Затем подбежал к грузовику, с ужасом представив себе, что я протащил ее волоком весь этот отрезок пути, пока тормозил, и что под колесом, возможно, лежит изуродованное, истекающее кровью тело… И снова вернулся туда, где на траве покоилось ее пальто — единственное, что можно было разглядеть,— и вновь кричал, вызывая ту, что пострадала, но на все мои призывы отвечало только эхо…
Где. где же моя жертва?.. Молода ли она?.. Или стара?.. Красива ли?.. Или безобразна?..
Сердце сжималось от завывания зверей; пронзительный вой . сменился стенанием — еле слышным, кротким, тоскующим…
Только с пьяным все это могло произойти, а пьяным я не был .. Заметить, как вскинулось в воздух тело с распростертыми руками, прибежать на помощь ему и не найти его, словно это был призрак?.. Померещилось пьяному?.. Но как это могло случиться, если тут лежало пальто…
Я погасил фонарь и, закурив, вернулся к грузовику. Тошнотворный запах газолина, зловоние дубленой кожи заглушали в моем обонянии все, что еще пока оставалось невидимым следом моей исчезнувшей жертвы, улетучился аромат нежных камелий этой июньской ночи.
Не хватало у меня времени, а то повернул бы машину назад и вернулся к полицейскому, стоявшему на посту около зоосада; посадил бы его в грузовик и привез сюда, чтобы помог он мне выяснить тайну… Воображаю, какую скорчил бы он рожу, этот человечище, если после моих расспросов о тиграх, львах и католиках я стал бы рассказывать ему о том, что наехал правым передним колесом на неизвестную женщину, но вот никак не могу найти ее тело… Он, конечно, сказал бы то же самое, что вы сейчас подумали… Померещилось пьяному!.. Но как могло померещиться, если тут пальто?.. Ха!.. Это доказывает одно: не померещилось с пьяных глаз, потому что — как я вам уже говорил и снова повторяю — пьяным я не был. Выехал я на проезжую дорогу и, как падающая звезда, стал погружаться в долину, над которой купались тысячи звезд. Руки мои слились с рулем, а корпус — с сиденьем. Я только следил за лентой уходившей вдаль дороги, словно смягчавшейся на волнистых поворотах и становившейся жестче там, где она стлалась прямой линией. Легковые автомашины, автобусы, грузовики, арбы- сторонились, уступая мне путь. Но недолго тянулась равнина: скорость в восемьдесят миль в час — и дорога оборвалась куда-то вглубь, будто ночь придавила ее своей тяжестью. Затем я проехал по мосту через какую-то реку, неторопливо несшую свои воды, а отсюда спустился на берег меж палисадами из растений с листьями — зелеными кинжалами и цветами, похожими на замолкшие белолунные бубенчики.
Проклятое это дело — попасть в Бруклин!..
Сигарета погасала, прилипнув к полуотвисшей нижней губе, отвечая дымком каждому вздоху.
— Болваны!.. Пьян я, сержант Харкинс?.. Кокосовые пальмы выстроились при въезде в какую-то деревушку, которую следовало бы назвать Одиннадцатью тысячами раскаленных камней и которую, к счастью, я скоро оставил позади. Выровнялась вновь дорога и позволила мне не только увеличить скорость, но и передохнуть в этом мглистом, удушливом воздухе, под гигантскими деревьями — высоченнейшими, точно выточенными из сверкающего при свете звезд серебра,— единственными обитателями пустынных пространств, прегражденных лишь Тихим океаном.
Некоторое время погодя на дороге появился знак «стоп» — об ином значении этого сигнала меня предупреждали,— и я стал тормозить, пока не доехал до него, а затем, не останавливаясь, свернул направо, проскользнув мимо громадного катка, утрамбовавшего здесь путь, и выехал на каменистую местность. Несколько далее, за густыми зарослями кустарника, я попал прямо-таки на песчаное озеро, и песок под шинами неисчислимым множеством голосов шептал: «тсс-тсс-тсс»,— призывая к молчанию.
Выключив фары, я остановился, поджидая, когда настанет условленный час. Оставалось еще девять минут. Из моего платка уже можно было выжимать воду, столько вытер я пота; в этом тропическом пекле пот обжигал лицо.
Последние минуты пролетели, и наступил этот час. Сквозь монотонный, глухой и далекий гул безбрежности моря уже можно было различить звук, рассекавший воздух; вскоре этот звук перерос в ревущее сверление моторов, и тут же надо мной промчался вихрь черного шума. Трудно было что-либо разглядеть в темноте. Одно из крыльев самолета круто наклонилось к земле, когда летчик пошел на вираж; от дыхания пропеллеров поднялись смерчи песка, затрепетали окрестные кустарники и черные тополя, и вдруг во мраке повис парашют. Немедля, не теряя ни минуты, я подбежал к белому зонту, только что опустившемуся на землю с грузом. Огромной матерчатой бабочкой рвался парашют, пытаясь вновь подняться, но стропы взнуздали его, и бабочка оказалась трупом.
Проклятое это дело — попасть в Бруклин!
Разворачиваясь, гигантский транспортник пронесся над самой моей головой, чуть не отбросив меня на землю, но проклят пусть будет тот миг, когда он меня все же не обезглавил!.. По крайней мере самолет избавил бы меня от необходимости перетаскивать оружие с места, где сброшено было оно на .парашюте, в ту сторону, куда, поставив все на карту (колеса глубже и глубже погружались в песок), я смог довести грузовик. Довести?.. Довести — это говорится так, когда не надо тащить на собственном хребте. Еще издали я прикинул, что это за груз. Но глазами не все оценишь, а тем более худшее, что предстоит сделать,— взгромождать себе на спину этот груз и перетаскивать на собственных ногах. Тысячу раз проклял я то сволочное мгновение, когда проще простого показалось мне перебросить на каких-то пятьдесят метров тюки с оружием и боеприпасами, а тут ноги приходится вытаскивать из песка, засасывающего на каждом шагу. Черта с два, если именно это называется уик-энд, а теперь я даже не знаю, что такое уикэнд! Это был блицкриг, молниеносная война, подготовлявшаяся на конец недели!
На моем пути стеной вставали кустарники, из-под песка высовывались корни деревьев, высушенных жарой побережья и разбросанных тут и там ветром; в своем молчаливо-сонном созерцании даже мертвая природа сопротивлялась тому, чтобы я перетаскивал смертельный груз. Я тащил, шатаясь, но не потому, что был пьян, вы понимаете? Правда, очень трудно вышагивать по песку. Старался не упасть и все же упал, упал, будто пьяный. Сорвался я, поднимая последний тюк с оружием. Он весил не больше, чем другие, но у меня уже иссякли силы, исчезло желание: чертовски устал я грузить эти холодные тюки, холодные, как сама смерть. Верно, сорвался и не отрицаю, что рухнул на землю, да так и остался с разинутым ртом… да… с разинутым ртом, как будто и на самом деле заснул после попойки… Пришел в себя не сразу, а когда очнулся, то увидел, что валяюсь на земле, бешено размахивая руками и дрыгая ногами; лоб и нос разбиты — кровь и пот, смешиваясь меж собой, стекали по лицу ручьями… Мерзость!.. Так хотелось мне бросить этот последний тюк… в качестве доказательства, какой уик-энд провел я в этой стране. С превеликим трудом, как только мог, дотащил тюк до машины, затем, еле-еле переводя дух,— даже в пояснице что-то хрустнуло,—придерживая руками и грудью, опрокинул его на приступку кузова и протолкнул дальше, так же как и другие тюки, а потом закрыл борт. Наконец-то! Надо было спешить вернуться с оружием прежде, чем рассветет.
Проклятое это дело — попасть в Бруклин!
Искра — горючее— и мотор, что сразу включил на всю мощь, всей мощью пытался вырвать машину отсюда, где, казалось, она вросла в землю. Подъехать-то сюда было легко без груза, но выехать… Попробуйте-ка выехать из зыбучих песков с нагруженной машиной!..
Перед ним вновь появился бармен, чтобы долить виски и пиво в геометрической и арифметической пропорциях и вместе с тем показать, что он слушает — так же как и другие посетители бара, окружившие сержанта Харкинса.
Проклятое это дело — попасть в Бруклин!
Бармен знал, что блиц-уик-энд сержанта Харкинса прошел в тропической стране высоких и вечнозеленых гор, изумительных по красоте своей озер, изысканнейших по вкусу своему фруктов, дивных цветов; в лесах этой страны «доят» деревья, чтобы получить молоко — сок чикле, из которого делают жевательную резинку; оттуда прибывают лучшие в мире бананы и лучший в мире кофе… Все это уже знал бармен. Тот край —• страна миролюбивых индейцев, носящих разноцветные ткани, страна обворожительных креолок и грустных метисов, которых можно встретить и на бое быков, и на поединке петухов, и в католических храмах, и в кабачках, где продают агвардьэнте из сока сахарного тростника. Обо всем этом знал бармен. Налив очередную стоику сержанту Харкинсу, он спросил его, что же сержант предпринял, чтобы выйти из песчаной ловушки с машиной, груженной оружием.
—    Что же все-таки?
Перед тем как ответить, опьяневший сержант неуверенным жестом поискал рукой стопку с виски, поднял ее и осторожно опрокинул в рот, крепко обхватив губами, как бы прикусив удила, чтобы не пролить ни капли. Освежив холодным пивом рот, опаленный шотландским виски, он сплюнул, отер лицо платком и вытащил сигарету из портсигара.
—    Что надо было, так это покрышки опутать цепями…— произнес бармен, держа наготове бутылку виски, чтобы подлить сержанту; пива у того еще хватало — оставалось добрых полстакана.
—    Сколь предательски звучат проклятые слова!..— заорал Харкинс.— Одних опутывают цепями, чтобы лишить свободы, других — чтобы освободить!.. Да, как выкарабкался я из песков?.. Да-а, настолько это было опасно: вдруг увидят наш, американский военный автомобиль, груженный сброшенными с нашего самолета оружием и боеприпасами и управляемый сержантом наших вооруженных сил — ветераном Нормандии,— что почувствовал я себя уже погибшим. У меня не хватало сил даже для того, чтобы вытащить цепи и опутать ими колеса — для меня это было все равно, что попытаться задержать наступление дня, затормозить утреннюю зарю…
Мотор был включен на всю свою мощь, а задние колеса буксовали, грузовик вздрагивал отчаянной дрожью в страхе, в паническом страхе, что нас обнаружат власти дружественной нам страны, против которой было решено начать войну на уикэнд, конец недели. Сознавая или не сознавая, я безвольно опустил руки на баранку, и на руки упала моя голова; вконец сломленный, я спрятал лицо, стараясь не задевать ссадин на лбу и на носу… А как угнетает, мучает пот!.. Пот бил ключом под мышками, потоками тек по спине, по груди, а носки и ботинки пластырем прилипли к ногам…
Боже мой!.. Нечаянно я взглянул на переднее колесо, и в полусвете фар мне вдруг представилось, как из-под этого проклятого — сейчас замершего — колеса, распростерши руки, вылетело ввысь человеческое тело, словно огородное чучело или распятие… судя по пальто — женщина, которую нигде я после не смог найти. Об этом я подумал, и вновь все сразу воскресло в памяти, пока не соскользнула с руки щека и я не очнулся. То, к чему было приковано мое внимание, оказалось гребнем скалы, вырисовывавшейся из громадной песчаной дюны,— действительно, скала походила на женщину под простыней… женщину округлых форм… она тоже спала… так же, как и я, она была в плену песков… То же самое колесо около такой же — по внешним очертаниям — женской фигуры… Там это колесо бросило ее в пространство, и в пространстве она исчезла… ничего от нее не осталось, ничего, кроме росы… а здесь это же колесо очутилось близ нее — погребенной, превращенной в скалу… Все это мне показалось очень странным, и не знаю, почему-то я счел, что именно здесь мое спасение. Я привстал, крепче сжав руль в руках, и стал поворачивать колеса, надеясь правым взобраться на этот каменистый гребень, а как только удалось * мне этого достичь, я рванулся вперед, не щадя мотора — пусть взорвется! — по крайней мере тогда я смогу как-то объяснить, на что-то сослаться, и никто не вздумает обвинять меня в том, что я, дескать, был пьян…
Проклятое это дело — попасть в Бруклин!
Громадный грузовик не просто прыгнул вперед, когда я включил газ до предела, а полетел, будто запущенный из катапульты. Я уже не задерживался ни в песках, ни по дороге, которую проскочил на такой скорости, что прибрежная полоса вдоль Тихого океана пронеслась в один миг; где-то позади осталось, испарилось в воздухе вместе с глазом фонаря на каланче казармы то селение, что мною было названо Одиннадцатью тысячами раскаленных камней; испарилось оно вместе со своими кокосовыми пальмами, своими плантациями сахарного тростника, своими папайо и бананами,— все сменилось зеленью нагорья, изумрудно зеленевшего в свете рождающейся зари. Перед тем как достигнуть озера, я свернул на другой путь, оставив в стороне асфальтированное шоссе, и поехал по проселочной дороге, колеся меж каких-то крохотных деревушек, пока не добрался до имения «Золотое зерно», где надо было сдать оружие: везти его до столицы было бы неблагоразумно… В деревнях жизнь уже начала пробуждаться: разноголосо перекликались петухи, куры, свиньи, гуси, коровы, где-то звонили к мессе, горнисты играли зорю.
По широкой аллее смоковниц, прикрывавших почти всю ее своими ветвями, я покатил по направлению к усадьбе, где жили одни из самых знаменитых в округе кофейных плантаторов. Перед домом меня уже поджидали его владельцы — два джентльмена с испитыми физиономиями; старший из них уже седоватый, у обоих маленькие глазки и азиатские скулы. Только я остановил машину, как они подошли, здороваясь со мной на отличном английском языке, а вместе с тем демонстративно поглядывая на свои наручные часы и будто говоря: вы уже изрядно опоздали, пошевеливайтесь, надо выиграть время!.. Я соскочил с сиденья, сдвинув каску на затылок и взяв в руку платок, чтобы вытереть пот со лба, и отправился с ними к заднему борту машины, собираясь вынуть болты и начать разгрузку: в имении надо было спрятать оружие… Оружие?.. Но… какое оружие?.. Грузовик был пуст…
У меня буквально подогнулись ноги, самые тяжелые ноги вселенной. Я не верил, правда, собственным глазам, а встревоженные плантаторы, все более волнуясь, переглядывались, смотрели на меня и повторяли:
— Ничего нет!.. Ничего, нет!..
Я подскочил на месте; это глаза обманывали… Было там оружие, да, было!.. Точно взбесившийся футболист, я бил ногами во все стороны по пустому кузову, не встречая ни одного тюка… Ничего не было… Тюки, сложенные в грузовик, улетучились… Я разыскивал их по всем углам, в щелях, руками ощупывая все… Вот тут они должны были быть… Как мог весь груз исчезнуть?.. Но нашелся только один парашют… одежда-одежда… на этот раз не женщины, а оружия, которое не мог найти…
Проклятое это дело—попасть в Бруклин!..
Свалилось? Как же могло оно свалиться, если борт был закрыт на болты и цепочки?
Кража? Кто мог украсть, если на всем обратном пути я нигде не задерживался, ехал на большой скорости и только на подъемах был вынужден замедлять ход из-за тяжелого груза и откоса пути!
Померещилось?.. Померещилось, как тогда со зверями, что пожирали богатых христиан?.. Померещилось, как тогда с за* давленной Женщиной, от которой нашел лишь пальто?.. Как же могло померещиться, если сам я нагружал грузовик, тюк за тюком, спина даже взмокла, а на руках натерты громадные, будто голубиные яйца, мозоли? И вот тогда я поверил, что, видимо, в самом деле потерял голову. Все это было необъяснимо. Но ведь я не был пьян… Владельцы «Золотого зерна», что ожидали оружие тут, среди белоснежно цветущих кофейных плантаций, пронизывали меня насквозь своими загадочными глазами индейских касиков воспитанных в Колумбийском университете… Младший вдруг побежал к гаражу, запрятанному под вьющимися растениями и лианами, вывел оттуда автомобиль и на полной скорости исчез в том направлении, откуда прибыл я. Он поехал проверять, не посеял ли я оружие по дороге. Это было всего вероятнее! Лишь после я узнал, что он спешил в поселок, чтобы переговорить по телефону с атЬаззайог’ом, который ожидал известий о прибытии оружия и боеприпасов.
Таким образом, перед властями этой страны я должен был нести ответ из-за пострадавшей женщины, пальто которой я оставил на месте происшествия,— меня, ей-богу, сжигало любопытство, в каком виде нашли жертву, убитой или раненой,— а за оружие я должен был отвечать перед грозным атЬаззайог’ом. Напрасно старался бы я говорить о своей пострадавшей спине, о своих измозоленных руках, чтобы все узнали, ценою чего мною было выполнено — да, выполнено! — возложенное задание. Более красноречивым обвинением против меня, неумолимо свидетельствовавшим, что я был пьян, являлись ссадины на лбу и на носу.
Еле-еле передвигая ноги, я отошел от грузовика. На плечо я накинул парашют, как белый плащ. Закурил. На предложенные мне владельцем «Золотого зерна» чашку кофе и стул я автоматически согласился.
Проклятое это дело — попасть в Бруклин!..
Бармен снова вырос перед ним с бутылкой виски в руке — в глазах его мелькали веселые огоньки,— приветливо улыбаясь, он наполнил ему стопку. Бармен кое-что знал из жизни сержанта Харкинса. Знал, что тот был из Калифорнии, получил образование в каком-то университете, как будто- в Стэнфорд-ском, журналист, бродяга… и, как сам он признал, поэт, которого вторая мировая война оставила «мечтающим без мечты».
—    Пьян я?..— Вместо того, чтобы отдавать честь атЬакза-йог’у, мне надо было бы плюнуть в его омерзительную рожу педераста, а честь ему я уже отдал, робко отступил на тридцать пять сантиметров, и руки будто связаны за спиной.
—    Где вы оставили оружие, сержант?
—    Не знаю, атЬаззасЬг…
—    Вы грузили его в машину?
—    Да, атЬаззайог, сам лично грузил.
—    Чем вы объясните, что оружие не прибыло в грузовике?
—    Не знаю, чем объяснить, атЬаззаёог…
—    Оно не свалилось на пути?
—    Не знаю, атЬаззайог…
—    Его не украли?
—    Не знаю, ашЬаззайог, но нигде я не останавливался…
—    Вы были пьяны?
—    Нет, атЬаззаёог!
—    Вы будете отвечать перед военными властями Зоны Панамского канала.
—    Я не мобилизованный, атЬаззаёог…
—    А почему вы здесь?
—    Как турист, атЬаззайог… Меня пригласили провести здесь уик-энд…
—    Знайте, кретин, что мы находимся в состоянии войны…
—    Войны?..— Глаза у меня вылезли из орбит.— Войны с Россией?..
—    Нет, сержант Харкинс, не прикидывайтесь законченным идиотом! Мы воюем с этой страной… А вы… вы пьяны!
—    Да, атЬаззаёог, я пьян…
—    Только что вы говорили, что не…
—    А сейчас говорю, что да… Если вы утверждаете, что наша страна, самая могучая в мире, находится в войне с этой крошечной республикой, значит, верно: я пьян, в стельку пьян…
—    Вам будет вручен билет в Панаму, и вы обязаны под честное слово явиться к военным властям Зоны Панамского канала.
—    Прежде я обязан явиться в местную полицию, потому что ночью сбил женщину.
Однако дипломат уже не слушал моих слов. Он повернулся ко мне спиной и, сохраняя военную выправку, вышел в сопровождении владельцев «Золотого зерна». Рядом с этими цивилизованными полуиндейцами он выделялся, как палач, переряженный под спортсмена.
Я рухнул на стул. Действительно, я был пьян. Только пьяный может поверить, что моя страна, самая могущественная страна в мире, могла находиться в состоянии войны с такой маленькой, такой беззащитной страной… Ха!.. Ха!.. Ха!.. Стыдно об этом было подумать, и, должно быть, я действительно был пьян, в доску пьян, и, считая так, уверяя себя, что я пьян… пьян… я даже упал…
Проклятое это дело — попасть в Бруклин!..
Жандарм, уполномоченный передавать полицейскую хронику местным газетам,— у него не хватало одной руки, зато глазища были преогромны — очень хорошо знал газетных репорте ров.
В то утро они явились не в поисках сенсации,— у него они только просили официального подтверждения. Он все понял. Достаточно было ему услышать, как они готовились штурмовать его кабинет, достаточно было взглянуть, как они влетают с карандашами и бумагой в руке, обгоняя друг друга; некоторые — те, что еще носили шляпу,—засунули эту бесполезную вещь под мышку, другие без галстука, третьи без пиджака, в белых тропических куртках. Все нервничают, жестикулируют, не переводя дыхания: столько вопросительных знаков принесли они из города, кишевшего слухами!
Но увидели они лишь пресс-папье, то самое пресс-папье, которое он обычно прятал, как только они входили,— клептоманов среди местных газетчиков всегда хватало. На этот раз, чтобы заставить себя уважать, жандарм схватил пресс, сжав всеми пальцами правой руки стеклянный шарик, внутри которого можно было различить фигурки мужчины и женщины, забывших одну из заповедей.
Репортеры были вынуждены отступить перед действиями однорукого вояки; тот не только их не слушал, но даже пригрозил выбросить за дверь, хотя они пытались ему объяснить: важность того известия, что они просили подтвердить, была такова, что волей-неволей они потеряли голову и появились в его кабинете, забыв о нормах приличия. Сегодня ранним утром по шоссе вдоль Тихоокеанского побережья были найдены не пилюльки от головной боли и не зубочистки, а разного калибра оружие и масса патронов!
Один из репортеров нашел выход из положения:
—    У меня тоже есть пресс-папьс. Такое же, как у вас, только мужчина и женщина одеты.
Однорукого это обезоружило. Его слабостью были пресс-папье с пикантным оформлением.
—    Одеты… но… о…
—    Да, да, одеты! Вот что особенно…
—    В таком случае мое лучше… нагишом… смотрите, нагишом…
—    Не знаю, что лучше… у меня забавней… мужчина в сутане, а женщина под мантильей…
У однорукого запершило во рту. заблестели глаза, и поскольку руки потереть он не мог, то от крайнего удовольствия потер колено о колено.
—    Поп со своей любовницей!..— закричал он.—И ясно видно…
—    Да, ясно видно…
—    И каковы они?
—    Как, каковы они?.. Чем же могут заниматься он и она!
—    А она… она как?
—    На коленях…
—    На коленях…— повторил жандарм бессмысленно, после чего с любопытством и сладострастием спросил: — А поп?.. Поп как?..
—    Сидя…
—    Сидя?
—    А как вы хотите, раз он ее исповедовает!..
Все лопались от хохота, а жандарм прямо-таки задыхался в спазмах смеха, глаза его слезились, усы пришли в полный беспорядок, пустой рукав болтался, точно нарост у индюка на клюве,— так он и не перестал бы смеяться, если бы корреспонденты, считая, что полицейский уже достаточно обессилен хохотом, не попытались вновь вытянуть у него официальное подтверждение.
Лицо у него сразу изменилось.
—    Отправляйтесь-ка вы в м-мусорную… в министерство обороны… хотите еще поддеть меня на рога!..— изрыгнул он.— Это информация военного характера, а не полицейского… А если вам хочется попачкать бумагу, так вот я подготовил бюллетень с сообщением о находке. Дамское пальто найдено близ станции Эурека…
—    Видно, здорово перепугала полиция эту несчастненькую пару, дамочка впопыхах даже забыла свое пальто! — воскликнул репортер-остряк.
—    Конечно, надо полагать, они были не как в вашем пресс-папье… одетые и на исповеди,— съязвил однорукий.— Они, очевидно, походили на моих…
—    А разве справедливо, шеф, что, пока вы коллекционируете пресс-папье со стеклянными парочками, ваша полиция не оставляет в покое живых? — заметил один из репортеров, тот, что взял у жандарма информационный бюллетень о находке пальто. Остальные даже не посчитали нужным заглянуть в бюллетень. Черт побери, отправиться за официальным подтверждением сенсационной вести о том, что на шоссе было найдено оружие, и вернуться в свои редакции с каким-то вздором о дамском пальто, подобранном близ станции Эурека,— за это могут выгнать с работы!
—    Оружие!.. Оружие!.. Сенсация дня!.. Обнаружено оружие на Тихоокеанском шоссе!.. Оружие!.. Оружие!..
Истошно крича, газетчики носились по городским улицам, люди выглядывали в окна, выходили на пороги домов, даже бежали за мальчишками, пока не овладевали газетой. Об этом мало им было услышать из уст газетчиков. Об этом они знали, как только слухи наводнили город. Об этом они хотели читать и снова перечитывать…
—    Оружие!., Оружие!.. Сенсация дня!.. Обнаружено оружие на Тихоокеанском шоссе!.. Оружие!.. Оружие!..
—    Точно, сеньор. Ну зовут меня Маркое Пас…
—    Друзья радиослушатели, перед нашим микрофоном находится сеньор Маркое Пас, один из тех шоферов, что сегодня утром обнаружили первые тюки с оружием и боеприпасами, разбросанные вдоль шоссе от столицы до порта Сан-Хосе >. Сеньор Маркое Пас — брюнет, среднего роста, носом похвастаться не может, за что, кстати, прозвали его Курносым,— сейчас расскажет нам о том, как он нашел эти тюки. Предоставляем слово сеньору Маркосу Пас…
—    Хм… хм!.. Говорить-то оно, собственно, не о чем, уже сказано… Из порта выехал я ранним утром с пассажирами…
—    Вы слышали,— вмешался диктор,— он выехал из порта Сан-Хосе с грузом спящих пассажиров…
—    Ну, не знаю, хм… хм… право, спали ли они, но… хм… хм!., я-то не спал. Перед самым Масагуа увидел первый тюк поореди шоссе… Хм… хм!.. Никогда я не думал, что это может быть…
—    И что вы сделали?
—    Ну как, что сделал?.. Хм… хм… Остановился.,.
—    Это ясно, что вы остановились…
—   Ну, толкнул своего помощника, он все клевал носом… чтобы слез и взглянул, что это такое… Ну, он вернулся и… хм… хм… бледный… сказал, ну, что это тюк с оружием… Хм… хм… сказал я… и тоже слез… Точно, оружие было… Ну, конечно, подняли, чтобы забросить на багажник автобуса, ну, а после снова нашли, и еще третий… Всего три нашел я…
—    Как они лежали?
—    Валялись… Ну, как сбрасывают обычно какой-нибудь груз с машины… Хм… хм… на полном ходу…
—    А вы можете это подтвердить?.. Не считаете ли вы, что оружие сброшено с самолета?..
—    Хм… хм… хм! Подписать не…
—    Подтвердить?..
—    Хм… Не-ет… Ну, предположение.,,
—    Основанное на чем?
—    Да вот там… Ну, где валялись тюки, на шоссе заметнь! Рыли отпечатки покрышек… Ну, такие большие канавки протекторов могли быть только у грузовика свыше двух тонн… Хм… хм… Самолеты не оставляют отпечатков… а здесь они были ясно различимы… Хм… хм…
—    Еще что вы можете сказать нам?.. А что вы сделали с оружием?.. Увезли его домой?..
—    Боже сохрани!.. Хм… хм… хм… Передал его коменданту в Санта-Мариа, он вам сам скажет… Ну, еще пришлось стоять в очереди… Все там сдавали найденные тюки… Шоферы… автомобилисты… даже погонщики ослов…
—    Итак, поблагодарим сеньора Маркоса Пас… «хм… хм… хм…» за то, что он выступил у микрофона перед нашими радиослушателями…
Сенсацией дня было оружие. Кому тогда пришло бы в голову обратить особое внимание на крохотное сообщение, напечатанное на внутренней полосе газеты? Всего только несколько строк: «Вчера, в 21 час и 53 минуты, около станции Эурека, на обочине дороги, что идет от Гуардиа Вьэхо до Ла Реформа, было найдено дамское пальто цвета красного вина с почти оторванным правым рукавом. В карманах пальто обнаружены две фишки от рулетки, одна на десять долларов — цвета слоновой кости, другая на пять долларов — красного цвета, а также визитная карточка на имя Ады Нуффио, преподавательницы физического воспитания».
—    Проклятое это дело— попасть в Бруклин!.. Я уже не стал отрицать, что был пьян… Зачем?.. Лучше пусть думают, что я был пьян… Только считая самого себя в состоянии полного опьянения, уже ничего не понимая, совершенно ничего не сознавая, я мог бы согласиться… что, дескать, на самом деле я был пьян… Был ли я пьян, когда отправился за оружием? Мы уже уточнили, что пьяным настолько, чтобы падать, я не был, а чтобы качаться — да… И вот с тех пор ни на один день я не бросал пить… Это — самоубийство?.. Если это — самоубийство, тогда ни один день я не забывал кончать жизнь самоубийством… Занимаюсь самоубийством каждый день… Раньше, как и все воспитанные люди, я ежедневно брился, а теперь… теперь ежедневно кончаю жизнь самоубийством…
Тот, кому поручили расследовать дело — а оно уже называлось «Делом Харкинса»,— был сотрудником Федерального бюро расследования, Центрального разведывательного управления и доверенное лицо атЬаззаёог’а. Как-то притащил он с собою библию… Он рассчитывал-де я поклянусь, что был пьян… А ведь этого не было… Он принес библию, раскрыл и сказал:
—    О воскресении Христа вы знаете хоть что-то?
—    Что-то…— ответил я ему.
—    Если знаете, то вспомните, сержант, что в двадцать восьмой главе, стих второй, от святого Матфея, читаем: «И вот тут случилось сильное землетрясение: потому как ангел господень… («Должно быть, в самом деле вдребезги я пьян,— подумал я,— ничего не понимаю, что этот прохвост мне читает»)… потому как ангел господень, спустившись с неба и явившись, перевернул каменную плиту и сел на нее».
Я все меньше и меньше понимал что-либо, как вдруг он спросил меня в упор, какой это ангел открыл задний борт грузовика.
—    Да, да!..— подтвердил он в ответ «а мое молчание, пристально глядя на меня своими белесыми глазами. Затем из кармана пиджака он вытащил сложенную газету, развернул ее и, спрятав голову меж страниц, забубнил, как театральный суфлер, читая сообщение о находке пальто. Закончив чтение и высунув голову, он воскликнул, не дав даже слова мне вымолвить: — Чепуха, не правда ли!.. А вот для меня в этом сообщении и таится весь гвоздь вопроса… Если гробницу господа открыл один ангел, то задний борт машины открыл другой ангел…
Мне пришлось встряхнуть головой — так, как это делают, желая вылить воду, попавшую в ухо; я уже осознал, что отнюдь не я, а именно он, лучший из следователей американской контрразведывательной службы, нес черт знает что, будто последний пьянчужка.
—    Вы хотите сказать,— заявил я,— что владелица пальто, а значит — если иметь в виду найденную в кармане визитную карточку,— эта самая Ада Нуффио, очевидно, открыла задний борт машины для того, чтобы оружие выпало?..
—    Я ничего не хочу сказать, сержант…
—    Я хотел бы объяснить вам: между тем местом, где я налетел на эту женщину, и тем местом, где собрал сброшенное нашим самолетом оружие, расстояние не менее восьмидесяти километров. А между часом несчастного случая — около десяти вечера — и рассветом, когда я грузил оружие, прошло уже много времени. Как же можно вообразить, что на таком расстоянии и с такой разницей во времени сбитая женщина, скажем, эта самая Ада Нуффио, смогла открыть задний борт грузовика для того, чтобы оружие посеять по дороге, а после подняла и аккуратненько закрыла борт?
—    Вот в этом-то и вопрос. И попытаемся найти разгадку, сержант. Вы заявили, и ваше заявление было записано на магнитофонную ленту — а это значит, я могу прослушать его много раз,— что в момент столкновения вы краешком глаза успели заметить какое-то подброшенное в воздух человеческое тело с распростертыми руками. А после того как вы остановили машину, согласно вашему заявлению, вы вернулись, чтобы оказать помощь жертве, но эта жертва исчезла.
—    Да, все это какая-то тайна,— ответил я ему.
—    Смогли бы вы, сержант Харкинс, ответить на такой вопрос: удалось ли вам различить голову, лицо, руки и ноги этого человека? Вы уже мне говорили, что не разглядели его. В ту долю секунды вы, по вашим словам, смогли только заметить какую-то фигуру, какой-то человеческий силуэт. В конце концов это могло быть просто пальто, а то, что вы приняли за руки, могло быть рукавами сброшенного пальто. В силу всего этого я прихожу к заключению, проливающему свет на загадку: со сбитого человека в момент удара пальто было сорвано, и, таким образом, понятно, что вы пострадавшего не нашли…
—    Я нашел бы его на земле…— прервал я следователя.
—    Дайте мне закончить… Вы не нашли женщину, потому что она упала там, где вы себе представить не можете. Где вы не искали…
—    Я уже говорил вам, что пьян я не был и отдавал себе отчет во всем, что делаю.
—    Да, но -вы также говорили мне, что грузовик не осматривали даже тогда, когда грузили оружие. Вы только подталкивали тюки, а они скатывались по полу кузова…
—    Вы хотите сказать… что она упала внутрь кузова? — прервал я следователя.— Это невозможно!.. Фигура едва достигала высоты колеса, а руки ее были раскинуты!
—    Руки или… рукава… И то, что вы говорите, сержант Харкинс, лишь подтверждает мою гипотезу: в то время как пальто, словно шелуха, отлетело в сторону, человеческое тело, в соответствии с законами баллистики, было подброшено вверх, как пуля, и, потеряв скорость, рухнуло в кузов грузовика…
—    Думаю, что когда грузовик стоял, то я смог бы услышать стоны, ‘-плач, жалобы… мог бы услышать это, когда ее искал под колесами…
—    А если в бессознательном состоянии?
—    Кто?
Она…
Ах, да! Она, она…— И я прикусил губу.
В бессознательном состоянии она упала в кузов и пришла в себя лишь позднее, быть может, когда транспортный самолет пролетал над местам, где вам сбросил оружие…
—    Не мог я быть настолько пьяным! — закричал я в отчаянии.— И, кроме того, невероятно, чтобы сбитая, потерявшая сознание женщина, придя в себя, смогла бы понять, что я гружу оружие, и так бы нас провела…
—    Полицейским властям вы не заявляли?..
—    Нет.
—    Вот правильно. Это, разумеется, навело бы их на мысль установить номер и принадлежность автомобиля, сбившего женщину, которая, сама того не желая и без вашего приглашения, оказалась пассажиркой вашего грузовика…
Меня злила эта его манера в такой завуалированной форме Меня допрашивать, но я старался не выказывать своих чувств, ограничиваясь лишь тем, что почесывал себе затылок. Наконец я произнес:
—    С другой стороны, все . это была военная тайна…
—    Была! Правильно вы заметили, была военная тайна, но уже перестала ею быть… Эти дикари очень активно развернули свою разведку в Панаме. И чего уже нельзя отрицать, так это то, что сработано было ими мастерски. И вот увидите, так и подтвердится, как я думаю: ключ к загадке — в несчастном случае… Мы еще получим сообщения из Панамы, а также об этой преподавательнице физического воспитания Аде Нуффио… На глянцевито-черных взлетных дорожках, как на каком-то гудронном льду, лениво переливаются огни ангаров, поблескивают то вспыхивающие, то потухающие фары, а ближе к морю — во влажном мраке—будто осколком дня ослепляющий свет во много тысяч вольт обливает туловища огромного транспортного самолета и стоящего рядом бомбардировщика «Тандербоулт Р-47».
У людей, стоявших спиной к свету и так похожих на марионеток, прилипнувших к металлической коже самолетов, лица казались окровавленными, но не кровь это была, а краска. Красной краской они замазывали опознавательные знаки на крыльях и на фюзеляже…Развестись бы я хотел Да на тебе жениться. …Развестись бы я хотел Да на тебе жениться.
Негр Турундрэ барабанил по пузу «Тандербоулта». Этой рукой он не замазывал белой звезды, букв, цифр… не за-ма-зы-вал… не за-ма-зы-вал…
…Развестись бы я хотел. Да на тебе жениться.
Много других рук замазывало, но его рука — та, которой он барабанил по пузу самолета,— не замазывала ни звезды, ни номера…
Не всех, конечно, вызвали на внеочередную смену, чтобы работать здесь, поодаль от аэродромной сутолоки, а обещали платить по ставкам военного времени…
—    Снова будет война, Турундрэ? — спросил его мулат, замазывавший рядом звезду и номер…
—    Снова будет? Что за вопрос! Разве она кончалась? Только теперь ее называют «холодной»…
—    Несчастной надо бы ее назвать!..— заметил мулат, всматриваясь черными, как омоль, глазами в алюминиевую тушу.— А ради «холодной войны», мальчик, разве мы стали бы замазывать отличительные знаки на этих самолетах?
—    Ха!.. — улыбнулся белозубо негр.— Для войны теперь бомбардировщик один лучше, без белой звезды, без буквы… лучше…
—    Лучше для чего?..
—    Лучше для всего…
—    А что болтал с администратором театра?
—    Болтал?..—удивился Турундрэ.
—    Я видел тебя…— И пальцем, покрасневшим от краски, мулат черкнул по свежезакрашенному боку самолета, обнажая серебристый металл.
—    Болтал…— произнес негр, пожимая плечами.
—    Я видел тебя. Ты его еще расспрашивал, Турундрэ, почему нас заставляют уничтожать отличительные знаки на этих самолетах.
—    Верно, я спрашивал его…
—    И что он тебе сказал?
—    Чтобы было больше работа… Столько много безработный…
—    Да, но ведь они недавно выкрашены… Дьявольство! Как будто бы я не знаю, зачем… Да и кто этого не знает!..
Волны двух океанов бросались друг на друга через узкую полоску земли, но, скованные прибоем, не могли они сцепиться
друг с другом, лишь оскаливали пенные зубы, хрустально лязгая,— и далеко вокруг разносился их озлобленный вой.
Начался дождь. Но Турундрэ дождевые капли не задевали. Он видел, как мокли его товарищи, работавшие у хвостового оперения самолета, закрашивая цифры, пока те не исчезли полностью. А он стоял под крылом, довольный, на этот раз замазывая национальный флаг и белую звезду.
День уже наступил, но все были еще заняты перекрашиванием транспортных самолетов и бомбардировщиков. После полудня Турундрэ подошел к театру «Комета». Закрыто. Все замерло. Даже пальмы не подмигивали. Турундрэ также не мигал, длинные черные ресницы окаймляли его веки, словно перья пальмового листа. Некрасиво, конечно, петь, когда все отдыхают. Но ему надо было петь. Тут надо было петь. Вначале он напел мелодию без слов, затем просвистал ее, наконец, раздался голос негра — гортанный голос, бесконечный, широкий:
…Развестись бы я хотел Да на тебе жениться… …Развестись бы я хотел Да на тебе жениться…
Только пропел это, как в форточке показалась голова, окликая сверху:
— Как живешь, Турундрэ?
Не успел он ответить, даже сплюнуть несколько раз не успел, как рядом с ним очутился администратор театра «Комета».
—    Сколько очистили сегодня? — поспешно спросил его этот худощавый человек с большим носом и широким лбом.
—    Транспортник. Скоро должен вылететь. Да еще бомбардировщик. Из больших. Несколько устаревший.
В руке Турундрэ осталась горсть хрустящих билетов.
—    А колумбийского летчика видел? — спросил худощавый, застегивая пуговицы: он так поторопился выйти из дома, что забыл застегнуться.
—    Нет, Сильвано не видал. К этим большим самолетам они не подпускают никого. Только сами управляют.
Администратор театра ушел, а Турундрэ задержался под пальмой, пересчитывая полученные деньги. Затем он направился к Центральному проспекту. Ему так захотелось выпить кокосового молока!
…Транспортник легко оторвался от взлетной дорожки и пошел бреющим полетом над ангарами и зданиями Панамы, вскоре оставшимися на земле расплывчатыми белыми пятнышками, цветными точками. Потребовалось предупредить, что транспортный самолет неопределенной национальности в этот момент поднялся в воздух, направляясь к северу, хотя, несмотря на предупреждение, за крестообразным силуэтом все же последовали слепо и чуть не инстинктивно орудия противовоздушной обороны.
С неба, затянутого тучами, там, где разрывалось покрывало облаков, можно было рассмотреть, как изумрудом и бирюзой сливались земля и море вдоль побережья Центральной Америки. А после нескольких часов полета, когда транспортник стал снижаться, можно было различить громадных два озера, так близко одно от другого, точно два бокала в момент тоста Пилот еще не выключил моторы, а воздушный корабль уже был атакован войском белых теней. Будто больные из сумасшедшего дома, босоногие, некоторые в рваных пальмовых сомбреро, они молча бежали к самолету, нагруженные тюками и ящиками. За грузчиками зорко следили одетые в белую форму полицейские в лакированных сапогах и ковбойских шляпах; полицейские стояли живым коридором с пистолетами за поясом и хлыстами в руках. Никто не осмеливался проронить хотя бы слово, однако все знали, что грузилось оружие и боеприпасы, и никто не отваживался назвать страну, куда позднее направился транспортник, сейчас — с выжженного поля аэродрома — угрожавший небу четырьмя крестами своих гигантских пропеллеров.
— Сообщите амплитудную модуляцию, отмечая лампы, емкости триодов!.. Сообщите амплитудную модуляцию, отмечая лампы, емкости триодов…— бубнил какой-то радиолюбитель из Панамы (его передатчик был установлен в театре «Комета»).— Я —Панама! Я— Панама! Я — Панама! Вызываю Луиса Морча в Гватемале… вызываю Гватемалу… Гватемалу… Сообщите амплитудную модуляцию, отмечая лампы, емкости триодов! Сообщите амплитудную модуляцию, отмечая лампы, емкости триодов!..
В городе Гватемале, на Кладбищенской улице, за дверцей сада, настолько выгоревшей под солнцем, что походила она на потускневшую от времени кость, и под полинявшей вывеской «Продаются цветы» притаился в зелени домик. Какой-то радиолюбитель здесь принимал: «Сообщите амплитудную модуляцию, отмечая лампы, емкости триодов!» Бегло записывая порядок слов, он отмечал первую букву каждого слова: с-а-м-о-л-е-т!
…Отвечаю… Отвечаю… Отвечаю… запрос из Панамы… Гватемала слышала…
…Даю ответ… Панама… Панама… Панама… даю ответ… Я — Гватемала… Я — Гватемала… Гватемала… сообщает… просьба ваша принята… «Сообщите амплитудную модуляцию, отмечая лампы, емкости триодов».
…Но предоставляю вам слово, потому что мне неизвестно, какие лампы предпочитаете… прежние ли лампы…
…Понимаю, понимаю… надо иметь в виду, что я лишь начинающий радиолюбитель, в лампах хорошо не разбираюсь… Самое главное, что у меня вышли, вышли детали… к вам обращаюсь… поскольку вы поймали мою передачу… да вот мой конденсатор плохо заряжается… плохо?., совсем не заряжен… не заряжен… Гватемала, слышите меня… Гвате… Гвате… Гва-те… слышите меня?..
В городе Гватемале, на Кладбищенской улице, перед дверью сада, где продавали цветы, в этот момент остановился старик, будто сколоченный из трех кусков: один — от еле бредущих ступней до колен — наклонен вперед; второй — от колен до пояса — отклонен назад, а третий — от пояса до спины — отягощен годами, если не упомянуть еще головы, торчавшей кочерыжкой над грудью.
— Бутылки есть?.. Бутылки!..— кричал он, стуча в дверь своим посохом.
Никто ему не отвечал. За дверью потускневшей кости лишь бабочки порхали среди цветов в поисках нектара.
Рука радиолюбителя помечает на листке бумаги. Не слышит он ударов в дверь, не слышит, потому что на его ушах наушники: «Самолет вышел из Панамы без груза…»
Панама просит его об ответе, и он передает:
…Панама… Панама… Панама… Передаю вам… Отлично вас слышал, хотя вначале с трудом установил, кто передавал…
…У вас появилась незнакомка? — смеялась Панама сквозь атмосферные помехи.— Буду и впредь появляться незнакомкой… не сообщая о себе… кто-то нас перехватывает… алло, Гватемала, Гватемала, Гватемала… нас церехватывают…
Старик из трех кусков стучит на улице, вопрошая голосом, охрипшим от многолетнего катара, не продаются ли пустые бутылки. И, терпеливо подождав, не откроет ли кто-нибудь дверь, он решает присесть и передохнуть тут же, у входа.
…Алло, алло… Гватемала… Гватемала… сообщаю, что нас кто-то прерывает… А! Это хороший приятель из Никарагуа. Всякий раз он мне отвечает, как только может… И всякий раз
загружает, загружает время всякими шутками… Всегда твердит, что он из Манагуа, из Манагуа и произносит это, акцентируя на гласных, любит пошутить надо мной… он-то меня слышал, что моя другая батарея не работает, и вот приглашает меня переехать в Манагуа, чтобы нагрузить меня батареями… Приезжайте… приезжайте… и вот увидите, что тотчас же нагружу…
В Гватемале, на Кладбищенской улице, близ сада, где продают цветы, а не пустые бутылки, старикашка уснул у двери; мошки садятся на его лицо, а он вздыхает и похрапывает. Розы и гвоздики, далии и магнолии, гортензии и лилии оградили домик, а там радиолюбитель записывает: «Самолет вышел из Панамы без груза, чтобы тотчас же в Манагуа принять груз…»
Какой груз?..
…Я — Гватемала… Я — Гватемала… Скажите мне, Панама, Панама, Панама… Скажите мне, Панама… чем вооружен ваш передатчик, какой антенной?.. Мы говорим — сооружение… Как вы называете — сооружение?.. Сооружение… передаю… передаю… передаю… Панама… Панама… буду передавать… спрашиваю вас: а припасы у вас есть, припасы… или, не знаю, вы также говорите, припасы…
…Да, да, сооружение… мы также называем… сооружение… да… да… Гватемала… сооружение… сооружение… так называем в Панаме… для меня оно хорошо, но думаю, что придется сменить место, поставлю напротив парка… парка, который напротив моего дома… такой красивый парк; все говорят, что для Панамы это слишком… Ну, ладно, гватемальский друг, вернемся к передачам, если вы у себя будете на рассвете, на рас-, свете. Не спите… и не забудьте приветствовать сеньора, который обещал подарить мне перстень с изумрудом… передайте ему, чтобы он не проиграл его в рулетку…
Сообщение уже было принято целиком:
«Самолет вышел из Панамы без груза, чтобы тотчас же в Манагуа принять груз оружия и прибыть в Гватемалу на рассвете, предупредите в казино друга, у которого перстень с изумрудом…»
Выходя, радиолюбитель нечаянно толкнул старикашку, прикорнувшего в дверях.
—    Эй, старик, здесь не спальня!
—    Подождите… скоро буду спать вон там! — и кивнул в сторону кладбища.— Я присел было, ожидая, что откроют, но, видно, люди здесь не живут или остались лишь глухие… быть может, есть пустые бутылки для продажи?..
—    Для битья, сказать точнее…— И показал ему на бутылочные осколки перед дверью.
—    Уже пропала!..— вздохнул старик с горестным видом, покачивая головой.— Качая потеря, какая потеря для меня…
—    Возьми вот четвертак на утешение…— протянул тот монету в двадцать пять сентаво,— и на то, чтобы подобрать стекляшки…
—    Соберу… соберу… не беспокойтесь…— промямлил старик, намереваясь было подобрать осколки в холщовый мешок, что нес на плече, но вдруг выпрямился перед радиолюбителем и сказал:
—    Говорят, что плохой признак — разбить пустую бутылку, но когда бутылка зеленого цвета — цвета надежды, так это к лучшему…
А радиолюбитель уже не слышал, что бормотал старик насчет бутылок и предзнаменований. Надо было выиграть время, мобилизовать все силы. Радиолюбитель был членом ТПО (в войне) и спешил доставить полученное из Панамы сообщение в генеральный штаб ТПО (Тайного патриотического общества — в войне). В суеверия он не верил, но, пока пересекал пустырь перед воротами кладбища, где всегда стояли такси, ему пришла в голову мысль, что какая-то связь должна быть между изумрудным перстнем и зеленой бутылью, что разбил он у старика в дверях… А раз это хороший признак, так, значит, удастся перехватить оружие.
—    Проклятое это дело—попасть в Бруклин!.. Так и не узнали мы, кем была Ада Нуффио, и полицейский этот стал выдумывать невероятное… да, невероятное… так и орал я этой свинячьей маске из жеваного картона… Невероятно, чтобы человек, на которого я наехал, будь это мужчина или женщина, смог бы залететь в кузов грузовика!.. Даже морда у полицейского скисла, как сказал ему, что кузов-то был покрыт брезентом. И если что-нибудь на брезент бы упало, так свалилось бы тут же на землю, а я не слепой, чтоб не заметить…
—    Об этом я не подумал…— бормотал следователь, упершись взглядом своих белесых глаз в мой поврежденный нос.— То есть не знал я, что кузов был покрыт брезентом. Стараясь найти объяснение чему -либо, порой забываешь о деталях. Однако по-прежнему я считаю, что ключ к тайне остается в сбитом человеке… да… Да!..— изменил он ход мыслей.— Пожалуй, все, что касается пальто, так это было просто западней… Сможете ли вы, сержант Харкинс, под клятвой подтвердить, что то лицо, которое вы заметили подброшенным вверх в момент столкновения, уточняю, в момент несчастного случая, была женщина?..
Я покачал отрицательно головой.
—    Можно ведь предположить, что этим лицом был мужчина. Он подбросил пальто и куда-то скрылся, тем более, что было темно и притаиться нетрудно. Вы слезли с грузовика и пошли назад, чтобы оказать помощь той, которую вы посчитали пострадавшей, а на самом деле лишь увидели пальто. В этот момент мужчина влез в кузов и спрятался там.
Следователь радостно потирал руки, прямо-таки хотел обнять меня.
—    Поздравьте меня, сержант. Загадка решена! Уже все ясно!
—    Не настолько я был пьян,— проворчал я, отклоняя его гипотезу.— Я услышал бы малейший шум…
—    В таком случае объясните…
—    Мое объяснение не поможет разрешить загадку той руки, что открыла, а затем подняла задний борт машины, чтобы посеять оружие по дороге…— ответил я ему и тут же добавил:— Несчастный случай, по моему мнению, объясняется значительно проще. Когда колесом вырвало у дамы пальто — а все говорит о том, что тут все-таки была дама,— и дама эта шла в том же направлении, что и грузовик, то ее первой, естественной человеческой и даже инстинктивной реакцией было вовсю пуститься бежать от громадного катящегося чудовища, которое только что угрожало ее жизни. Мы с ней разминулись, потому что она побежала в другую сторону, не в ту, куда я пошел отыскивать ее. Под влиянием панического страха она бежала, не думая о пальто…
—    Да, тогда кто же… кто же… Харкинс… открыл борт машины?..
—    Ангелочек…— так и хотелось мне выпалить ему, чтобы немного посмеяться, но следователь был не на шутку озабочен.
—    Мы находимся в стране врагов…— наконец проронил он.
—    Врагов?..— хотел я было сказать ему.— Каких же врагов? Железные дороги здесь — наши, порты — наши, морской флот— наш, телеграф и радио — наши… Разве только мы сами себе объявили войну!..
—    Ужасно…— брюзжал он.— Наша агентурная сеть там бессильна, не дает нужного эффекта, поверьте мне. И больше того, ни к черту не годится! Не кровь там течет, а доллары. Да, доллары, потому что на все это идет много денег, очень много денег. Так много, что о вас они знают там значительно больше, чем наша агентура знает о них…
—    О ком, обо мне?
—    О ваших связях, Харкинс.,. Особо отмечают, что вы симпатизировали испанским республиканцам. Вы даже хотели записаться в защитники Мадрида…
—    Верно…— признал я.
—    Нет, не может быть, сержант Харкинс,— его глаза даже оледенели,— невозможно подозревать вас! Ваши серьезные заслуги в ходе войны освобождают вас от какого-либо подозрения…
—    Что вы хотите сказать? — закричал я.
—    Ничего. Я-то ничего, а вот другие дают понять, что именно вы могли открыть борт, чтобы оружие вывалилось…
—    Идиоты!
—    Да, это идиотизм. Именно вы открыли борт, а затем спокойно объясняете потерю оружия как несчастный случай по дороге…
Бармен вновь замаячил перед Харкиноом, через желтые неровные зубы которого просачивалось томительное ожидание. Он снова подлил виски да пива.
Проклятое это дело — попасть в Бруклин!..
Бармен уже знал — столько раз об этом рассказывалось,— что Ада Нуффио, преподавательница физического воспитания, под грузовик не попадала. В сопровождении своего отца она являлась в полицию и в редакции газет, объясняя, что з тот день она находилась в казино и кто-то по ошибке унес ее пальто, оставив похожее, темно-вишневого цвета, сшитое под кимоно.
На ощупь, словно слепой, сержант Харкинс искал стопку виски. Слепой, с широко открытыми глазами, затемненными тайной женщины, от которой осталось лишь пальто, и тайной груза оружия, от которого остался лишь парашют…
Вдруг, перед тем как взять виски, он круто повернул и даже столкнулся с барменом.
—    Ни наша шпионская служба — три широко разветвленные сети, ни разведывательная служба правительства страны, в которой мы находились, ни армейская контрразведка этой же страны, ни полиция — никто не смог разрешить загадку… а если бы я не был героем Нормандии, то меня обвинили бы в сговоре с врагом перед Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности… Проклятое это дело—попасть в Бруклин!..
—    Меня зовут Атйла Менокаль. Мне двадцать два года, изучаю философию и литературу в университете. Я чемпионка по прыжкам с шестом, по теннису, по игре в кегли, по стрельбе в мишень. Право, не знаю, есть ли у меня жених; видите ли, он предпочитает, чтобы я была его любовницей, а я хочу быть женой. Так или иначе, вместе с ним мы являемся членами ТПО (в войне).
—    Атала Менокаль, надо действовать! — сказал он мне, дав задание.
И я отправилась в казино. Мне не нравятся казино, но тем вечером я должна была выполнять задание… Прежде чем выйти из дома, я проверила, что находится в моей сумочке: ключи, зажигалка, сигареты, губная помада, платок, дамский пистолет, пудреница, деньги… В последнюю минуту я решила надеть темно-вишневое пальто. Его рукава, сшитые под кимоно, мне так шли! Автобус, на котором я ехала в загородное казино, был переполнен юнцами из богатых семейств, ехавшими вместе с матушками или гувернантками; было еще несколько пассажиров. Игрушки, сладости, соски, разноцветные шары, смех и слезы — все это заставило меня забыть о том, что меня ожидает; и я развлекалась с ребятишками, отвечая на их бесконечные вопросы. На каждой остановке автобуса кто-нибудь из них вылезал, махая мне на прощание своими розоватыми ручонками, и, пока мы добрались до конечной остановки, нас в автобусе осталось уже совсем мало.
Перестук фишек. Я услышала, как со мной поздоровались.
Оказалось, моя старая приятельница. Она представила меня своему мужу. Но на друзей я не обращала много внимания; лишь, когда шарик подскакивал на рулетке, а руки игроков протягивались и ставили последние фишки, тогда мы перебрасывались банальными фразами: «Хочешь еще играть?..» «Как себя чувствуешь?..» «Ну, пошли…» «Нет, нет, не теряем, не выигрываем…»
В этот момент играли на двух столах, и ни на одном из них я не видела, чтобы поставили на 19-ю алую. Мурашки побежали по моей спине: на малиновом квадрате стола, перед черной цифрой «19», я вдруг увидела слоновой кости фишку, восьмигранную, с позолоченными ребрами. Но играла кака’я-то сеньора. Народу все прибавлялось. У столов теснились игроки и зеваки. Я включилась в игру, чтобы как-то оправдать мое присутствие, и, хотя почти все время выигрывала, однако игра меня не интересовала. Мне надо ожидать мужчину, у которого на безымянном пальце должен быть перстень с изумрудом; на алую 19 он обязан поставить фишку слоновой кости. Прошло полчаса. Час. Полтора часа. Я уже начала отчаиваться. Через два часа я могла считать, что срок выполнения моей миссии истек, и я имела право уйти. Так я и сделала. Набросив на плечи висевшее на спинке стула пальто, я вышла, собираясь вернуться домой. Сеньор с изумрудом на безымянном пальце не ставил на алую 19 фишку из слоновой кости…
А ночь была чудесной, напоенной манящими ароматами, звездной, освежающей… Шаги редких пешеходов, проходивших тут в этот час, чуть слышно шуршали по отсыревшему песку.
Царило безмятежное спокойствие, и внезапно раздалось рычание львов в зоопарке. Я невольно заторопилась: инстинкт зверюшки, услышавшей угрожающий рев. Пешком я решила дойти до станции Эурека, а если устану, то там взять такси. Я шла по левой, заросшей травой обочине, но близ Эуреки, у самого железнодорожного полотна, перешла на правую сторону. Кругом все было пустынно. Правда, обычно тут мало проходит людей, а в эту минуту никого не было. У меня мелькнула было мысль здесь подождать такси, но потом я все же решила дойти до Гуардиа Вьехо; усталости еще не чувствовала и, хотя отрезок пути был не короток, пошла дальше, надеясь, что на проспекте Боливара будет легче перехватить такси.
Так шла я по правой стороне, а свернув по зигзагообразному проулку, окутанному тенями, еще ускорила шаг. И вдруг услышала… нет, не услышала… да, услышала гудок грузовика, ворвавшегося в проулок с включенными фарами, и увидела… нет, не увидела… да, увидела, как мое пальто, накинутое на плечи, взлетело в воздух, и почувствовала… нет, не почувствовала… да, почувствовала, что очутилась на земле; совсем рядом пронеслись колеса, сорвавшие с меня пальто. Темно, хоть глаз выколи. Не знаю, кричала ли я. Затем, уже на отдалении, машина остановилась; какой-то человек с фонарем в руках отошел от машины и стал подходить к тому месту, где лежала я. Видимо, он был солдатом. В каске. В каске и форме.
Все еще дрожа с ног до головы, с трудом переводя дыхание, сердце замирало, я вначале пыталась было бежать, бежать оттуда, желая миновать неприятных осложнений с полицией. Однако, распознав, что солдат был в иностранной форме, и тут же вспомнив: ведь я принадлежу к ТПО (в войне), — я переползла мостовую, чтобы он не нашел меня. Заметив, что он склонился над сброшенным на траву пальто, которое он, видимо, посчитал своей жертвой, я подбежала к грузовику, быстро вскарабкалась в кузов и залезла под покрывавший его брезент.
В кузове ничего не было. Притаившаяся, замершая, я разглядывала через дыру в брезенте кусочек звездного неба — единственного свидетеля моего решения следовать на этом грузовике, куда бы он ни шел. С какой целью? Этого тогда я еще не представляла. Я просто посчитала нужным узнать, куда направлялся этот зелено-оливковый грузовик, управляемый солдатом в каске. Минуты показались мне столетиями. А солдат не возвращался. Я только слышала, как он бродил то туда, то сюда, разыскивая, разыскивая меня. Доносилось чавканье его ботинок по лужам, затем шаги по асфальту; и почти тотчас же он пошел, широко шагая, к грузовику. Я опасалась даже моргать, как будто по звуку моих ресниц он сможет обнаружить меня.
«А что, если меня обнаружат?» — мелькнула у меня мысль, однако сейчас же я подумала: раз он задерживается, значит, разыскивает полицейского. Если он меня обнаружит, я прикинусь потерявшей сознание, будто колесо, сорвав с меня пальто, подбросило меня вверх, на брезент, куда я и упала в обмороке. Он совсем близко подошел к грузовику, однако, по-видимому, дальше ехать не собирался; он полез под колеса, постукал по покрышкам и затем поднялся. Шаги его были неуверенные. И только теперь я поняла, что он покачивается, продолжая поиски на том месте, где упало пальто. Больше я его не слышала: должно быть, долгое время он где-то стоял молча, неподвижно. Я оставалась в прежнем положении, не рискуя, как уже говорила, моргнуть глазом. Но вот вновь послышались его шаги; он шел, рассыпая ругательства и проклятия. Было слышно, как он рванул дверцу, резко захлопнул ее, а немного погодя, очевидно, зажег сигарету. Затем он включил мотор, машина сорвалась с места, и я почувствовала себя затерявшейся в чреве катящегося кита.
Мы мчались на большой скорости — через дыру в брезенте лишь мелькали уличные фонари на перекрестках, да и те вскоре пропали; вероятно, мы покинули город через Гуардиа Вьехо, а судя по хрусту щебня под колесами, видимо, после развилки дорог направились на юг. Я вытянула ноги, развела руки, стараясь получше устроиться: теперь-то он уже меня не услышит. Однако мысль о том, что такие грузовики обычно заезжают на базы близ Марискаля, предоставленные американцам во время войны, меня изрядно встревожила: в таком случае моя авантюра может завершиться в каком-нибудь гараже, где меня закроют на ключ, или я буду сидеть во дворе покинутой казармы. Но времени на размышления уже не хватало. Далекие отсветы города в ночном небе и скорость машины дали понять, что угроза заезда в Марискаль уже осталась позади. Мы затряслись по уличному булыжнику какой-то деревни, должно быть, проезжали Аматитлан или ПалйнКакой-то мост. Встречные машины проходили столь близко от нас, что казалось, если не столкнемся, так сорвем друг у друга борта. Опять мосты. Шум рек, стекавших к океану.
Ночная свежесть плоскогорья сменилась зноем низин. Только что миновали Эскуинтлу. Мне захотелось курить. Сколько раз потной рукой сжимала я портсигар и зажигалку, но нельзя! Чересчур велик риск. Тряска по камням вызвала головокружение. Тряска и духота. Брезент, разогревшись от жаркой приморской ночи, вонял масляной краской и смолой. Похоже, мы находились уже близ моря. Соленый, клейкий ветер. По бесконечным равнинам грузовик сумасшедше гнал со скоростью свыше ста километров в час. Наконец мало-помалу машина стала притормаживать, почти что остановилась, как будто затем, чтобы миновать трудный переезд, а далее, после поворота, я сообразила, что мы поехали по какой-то каменистой местности, вскоре сменившейся песками. Машина неожиданно остановилась, и, как только остановилась, я ощутила себя разоблаченной, словно скорость прятала меня. Молниеносно я вытащила пистолет, немедля обдумав дальнейший ход действий: конечно, он откроет тент; он не знает и даже не может предположить, что я вооружена, в этом случае я перехвачу инициативу и потребую объяснения, чем вызвано, что военный грузовик, принадлежащий иностранной державе, находится в таком пустынном месте, вдали от проезжей дороги. И ответ пришел с неба.
Сквозь раскаты прилива, с грохотом в ночной тиши обрушивавшего на скалы водные массы, послышался гул моторов — все сильнее и сильнее по мере того, как самолет приближался к тому месту, где стоял грузовик. Фары грузовика то вспыхивали, то погасали, будто сигнализируя. Через отверстие в брезенте я различила на фоне неба четкий крестообразный силуэт самолета, летевшего с потушенными огнями. Дважды он низко низко, бреющим полетом, пролетел над грузовиком — ни номера, ни опознавательных знаков на самолете не было,— затем шум его моторов прозвучал глуше, потом он стал набирать высоту и исчез где-то над океаном. Хотя глаза мои все еще были прикованы к удалявшемуся самолету, тем не менее я услышала, что шофер выскочил из кабины и побежал… Я только слышала, что он куда-то побежал. А куда? Этого еще не знала.
Оставшись одна, я продолжала прислушиваться. Я даже привстала и начала разглядывать окрестности. Какое-то белое пятно покачивалось над кустарниками. Первой мыслью моей было выскочить из машины, добежать до шоссе и связаться с властями, чтобы те успели арестовать шофера по обвинению, что на этом месте он поджидал прибытия неизвестного транспортного самолета, с которого на парашюте был сброшен… Не знала я, что было сброшено: человек или еще что? И мысль об этом задержала меня на месте: надо прежде выяснить… Должно быть, груз был большой. Если бы сброшены были парашютисты-диверсанты или шпионы, то сюда не выслали бы грузовик; достаточно было джипа или одного из тех автомобилей, что шныряли повсюду под прикрытием дипломатического номера… Послышались шаги, его шаги по песку. Он подходил к грузовику. Шатался. Когда я заметила, какие выписывал он крендели по сыпучему песку, то ярость перехватила мне горло: даже пьяные янки чувствуют себя в нашей стране хозяевами. Я нацелила пистолет, чтобы тут же с ним покончить… Но… могла ли я быть уверенной в том, что именно парашютисты спрыгнули с самолета? Сомнения заставили меня воздержаться от выстрела, хотя солдат был совсем рядом со мной, у дверцы— каска сдвинута на затылок, рубашка расстегнута. Я видела, как он схватился рукой за ручку дверцы, пьяно повел головой, рассыпая дикие ругательства. Затем еле забрался на сиденье и включил мотор, потащивший огромную тушу грузовика вдоль песчаной полосы. «Несчастный гринго отсюда ты не выкарабкаешься ни сегодня, ни завтра!» — кричала я мысленно, предвкушая то, что может с ним произойти,— только прилипнет он к песку, совсем как зеленая муха к липкой бумаге.
Он снова затормозил, выключил мотор и, пошатываясь, слез на землю. Увидев, что он направляется к заднему борту грузовика, Я сжалась под укрывавшим меня брезентом. С крайне мрачным видом он открыл задний борт, то и дело сплевывая на землю. Я не могла понять, собирался ли он залезть в кузов. За каждым движением солдата я следила с пистолетом в руках, приготовившись выстрелить, хотя никогда не видала этого парня ранее, не знала его, не говорила с ним. Так вот убивают и на войне. Только мы — в Тайном патриотическом обществе — считали, что находимся на военном положении, а правительство, военные и политические деятели нашей страны полагали, что Соединенные Штаты ограничатся в своих действиях лишь политическим шантажом. Именно поэтому мы назвали себя ТПО (в войне), чтобы в любой момент напомнить самим себе, что мы находимся на военном положении.
Солдат отошел к кустарникам, где я рассмотрела парашют,— кто знает, быть может, сбросили несколько парашютов, но я видела лишь один. Машину он подвел также поближе к кустарникам. Вскоре он возвратился. Его фигура возникла передо мной в удушливой, знойной звездной ночи — черной, как бумага дня, сожженного беспощадным солнцем побережья, разбросавшим во мраке лишь бриллиантовые и рубиновые искорки звезд.
Возвращался он с тюком за спиной, не столь большим, однако тяжелым, если судить по тем усилиям, с которыми он вытаскивал из песка ботинки, увязавшие на каждом шагу. С превеликим трудом он добрел до машины и, непрерывно чертыхаясь, сбросил с плеч тюк, толкнув его в глубь кузова. Никак он не думал, что именно в этот момент в упор на него был нацелен пистолет. Он остановился, смахнул со лба пот и снова отправился к кустарникам. Вернулся с другим тюком за спиной, стараясь не погружать ноги в песок, а ноги его тонули. Дошел он до машины, перекинул тюк через борт и опять толкнул его вглубь. Пока он перетаскивал груз из кустарников до машины, я поразмыслила: в конце концов ему придется залезть сюда, где я находилась, чтобы уложить тюки, и тогда мне надо будет действовать самым решительным образом: либо взять его в плен, либо убить до того, как он применит оружие. Количество тюков близ заднего борта все увеличивалось и увеличивалось, они мешали забрасывать новые тюки… Он выглядел очень усталым, а я обливалась холодным потом агонии, безысходного ожидания, страх выколачивал зубную дробь. Капли пота скатывались по щекам. Я вытирала их тыльной стороной левой руки, в которой держала пистолет. Стрелять я умею обеими руками, но на этот раз удобнее было стрелять правой: по крайней мере эта рука дальше от сердца; я уже сознавала, что так или иначе мне придется убить его внезапно, пусть хоть из-за угла… А разве они не из-за угла готовили нападение на нашу беззащитную страну, изменяя духу Америки?..
И на том далеком приморском берегу, рядом с Тихим океаном, мне представилась трагическая судьба, что нас ожидала: могучий и слабые борются друг с другом — из поколения в поколение.
Я уже устала его поджидать. Он не возвращался. Пока он где-то задерживался, у меня родилась идея: угнать нагруженную машину! По грохоту тюков при падении на пол кузова, а также по форме этого груза я поняла, что это было оружие. Лучше украсть груз, чем убивать солдата. Даже на душе стало легче, как только нашелся такой выход, а в то же мгновение мелькнула мысль, что из песков я не смогу выбраться. И, кроме того, гринго уже возвращался вместе со светом последних звезд, с пением сверчков, пиликанием цикад, кваканьем лягушек и полетом то одной, то другой слепой летучей мыши. Он опять тащил тюк. И если раньше, когда он подходил с тюком, мне казалось: это последний, что должно было означать начало моего поединка с ним,— на этот раз я сердцем почувствовала: так и есть, последний тюк он тащит. Логично будет, если сейчас же он полезет в кузов, чтобы уложить тюки один на другой, и как только попытается это сделать, я из глубины кузова открою огонь.
Он подтащил тюк к грузовику и остановился рядом с кабиной, словно прислушиваясь к чему-то; между нами было лишь несколько сантиметров. Мне послышалось его дыхание — прерывистое, тяжелое, запыхавшееся. Почему бы не припугнуть его, чтобы он сдался в плен?.. Или захватить его тут же, внезапно?.. Или как только он поднимется?.. Ему осталось уже немного шагов до заднего борта машины. Я пристально следила за ним, ожидая, что вот-вот одним прыжком он вскочит в кузов. Однако ему было не до меня: он вел отчаянную борьбу с тюком, пытаясь его поднять. Много раз хотел он перевалить тюк, но это ему не удавалось. Наконец, превозмогая себя, он приподнял тюк с подножки, намереваясь втолкнуть его в кузов. И вдруг в полном бессилии руки его оторвались от тюка, зацепиться за другие тюки, сброшенные у борта, он не успел и рухнул лицом вниз. Немного погодя он все же приподнял голову, и я заметила, как он пытался протянуть руки вперед… Ага! Вот сейчас-то он найдет какую-нибудь зацепку, чтобы прыгнуть… В руке я крепко сжала пистолет.
А солдат, оказывается, на ощупь, как слепой, разыскивал болты, чтобы закрыть борт, и это ему не удавалось: мешали тюки с оружием, лежавшие на самом краю. Целое столетие, кажется, тянулась эта операция, а я все ждала, что он поднимется в кузов — лучше уложить тюки, и мне придется либо взять его в плен, либо убить. Наконец он закрыл борт, закрепил болты, накинул цепи на крючки, поддернул сзади брезент, чтобы прикрывал аккуратней. И когда нас разделял уже борт, он отряхивал руки, а я в своем, еще более затененном убежище— брезент был теперь натянут—смогла передохнуть, полная решимости проехать дальше на грузовике, чтобы разузнать предназначение оружия. Самое важное теперь было узнать, куда следует это оружие?..
Мы были готовы тронуться в путь… куда?.. Мэтор ревел на полную мощность, но машина не трогалась с места. Колеса вращались в песке, как в пустом пространстве, вращались вхолостую, погружаясь все глубже в песок, не находя твердой опоры. Напрасно шофер переключал скорости, рвал машину то вперед, то назад, крутил руль… В плен он не был взят, не был убит, но цепко схватил его песок, словно сама земля решила выступить в защиту своих сыновей. Слышно было, как крутится он на своем сиденье, как перебирает рычаги; из-под ног его вырывались педали, но ничего не удавалось: громадная машина лишь вздрагивала на одном и том же месте. Песчаная западня свела на нет кто знает сколько лошадиных сил!
Когда он выключил мотор, я подумала, что сейчас он наденет цепи на покрышки и поэтому снова будет подходить ко мне. Чувства мои смешались. Мне даже было неприятно вспоминать свое желание, чтобы он, как зеленая муха, завяз в песке. Самое важное заключалось в том, чтобы выехать отсюда и разузнать, куда направляется это оружие. Больше ничего я не слышала, похоже, что он уснул… Прислушиваясь к его движениям, я неожиданно почувствовала, что слезы заволокли мне глаза, что мне не хватало воздуха, что брезентовый полог вихрем стал крутиться над ней… в голове моей загудел мотор… я тяжело дышала, теряя сознание и чуть не падая, как вдруг меня отбросило в сторону. Плечом я ударилась о заднюю стенку кабины и упала на колени, упираясь одной рукой в горячий пол кузова, а другой — удерживая пистолет. Глаза мои будто остекленели; каждый миг я ждала, что вот сейчас, вот только выедем на дорогу, он остановит машину, услышав шум моего падения. Однако он не остановился, мы летели вперед — скоро я разузнаю, куда он везет оружие… Пусть везет куда угодно, только не тем, кто направит его против пеонов против рабочих, крестьян…
Да!.. Ведь оружие было в моих руках, и от моей руки зависит, чтобы оно попало в надежные руки… Я невольно посмотрела на свою руку и увидела руки всего моего народа, берущего оружие для обороны от врага… Ни одной минуты я не колебалась: надо было решать все, делать все, пока мы едем; и с плеч моих словно свалилось бремя. Засунув пистолет за пояс, я стала пробираться к заднему борту, наталкиваясь на тюки с оружием, которые невозможно было разглядеть под брезентом в предрассветном сумраке. Чуть было я не сорвалась, повисла на борту машины — даже не представляю, как все это случилось… Но вот страх уступил чувству радости: я услышала, как первый тюк свалился на шоссе… второй… третий… После я уже не считала…
Меня беспокоило лишь наше приближение к Эскуинтле: военный гарнизон, часовые, полицейские, ночные гуляки или те. кто начинает работать с раннего утра,— любой, кто увидит, что грузовик теряет свой груз, попытается предупредить об этом шофера, но, к счастью, гринго летел пулей, и вскоре мы оставили за собой Эскуинтлу, ее дома, ее улицы, ее кокосовые пальмы… Все это мне казалось сном… Только во сне происходит все так, как ты хочешь…
Грузовик поднимался по крутому откосу, задняя часть кузова оказалась значительно ниже передней, и тюки скатывались без каких-либо затруднений, будто сами они спешили попасть в те руки, в которых должны находиться. Заметив, что свалился последний тюк, я подняла борт, надежно засунула болты и набросила цепочки на крюки, а на повороте, когда уже был виден Палйн, там, где шоссе проходит под железнодорожным мостом, я спрыгнула…
Прыжок с высоты дышла бычьей арбы на землю поднял облако пыли. Запахло мокрой травой. Красные фонари огромного грузовика исчезали из глаз, как две громадные капли крови. Я поднялась и побежала искать свою сумку, которую заблаговременно выбросила из машины. Беспрерывно падала вода на каскадах Палинской электростанции, среди гор и лесов, еще освещенных лампами накаливания. Мне надо было поскорее убраться с шоссе. Я подобрала сумку и пошла к каменной ограде, отделявшей от дороги освещенный дом близ вспаханного поля, борозды которого, казалось, моргали от первых лучей утреннего солнца. Местные жители, уже занятые домашними делами, встретили меня с крайним удивлением; с трудом они заставили умолкнуть собак, явно показывавших своим лаем, что они-то не верят ни одному моему слову о несчастном случае, якобы происшедшем со мной… «Разумеется, не впервые происходит так: заснул человек да и выпал из машины»,— переговаривались доверчивые люди, и мне пришлось испытать все их заботы. А говоря по правде, я счастлива была, что держу в руках чашку горячего кофе. Растянулась я в гамаке, который покачивался в такт волнам зеленого прилива бамбукового моря, и незаметно погрузилась в сон.
Проснулась я к обеденному часу. Бедно одетые, почти голые ребятишки таращили на меня широко раскрытые глазенки, словно я была призраком, и, чтобы не обидеть их, мне пришлось разделить с ними санкочо — похлебку из юкки, бананов и овощей. Это был настоящий пикник, потому что, кроме того, меня угощали мясом броненосца, голубями, агвакате, фруктами и маисовыми лепешками — тортильями, только-только снятыми с глиняной сковороды.
В конце дня я распрощалась, раздав несколько монет беднякам. И мне повезло: как только я вышла на дорогу, сразу же увидела пассажирский автобус, что ходит обычно межд; Эскуинтлой и столицей. В столицу я прибыла несколькими ча сами позднее, когда уже повсюду, на улицах и площадях, слы шались возгласы газетчиков, сообщавших о том, что на Тихо океанском шоссе обнаружен большой груз оружия.
Члены Тайного патриотического общества (в войне) были очень встревожены. Они боялись за меня, полагая, что в казино я встретила сеньора с изумрудным перстнем на руке и вместе с ним отправилась перехватить оружие в имение кофейных плантаторов «Золотое зерно».
—    Атала!.. Атала!.. — закричали они во все горло, увидев меня в дверях. Они обнимали меня, как человека, избежавшего чуть ли не гибели. Шумливые излияния смолкли, едва лишь я начала рассказывать, что со мной произошло:
—    Друзья, тот, с изумрудом, не появился в клубе, но оказалось, к лучшему… Надежда озаряла мне путь в минуты опасности…

Мигель Анхель Астуриас
УИК-ЭНД В ГВАТЕМАЛЕ

Журнал Огонек 1958 г.