НА ПЕРЕПРАВЕ

В низкой саманной мазанке с засиженным мухами потолком и выбитым глиняным полом было душно, как в предбаннике. Чугунная печка, в которой полыхал, шипя и стреляя, курай, накалилась докрасна. Распахнутое настежь окошко не помогало: сырой воздух тянул холодом лишь по ногам, а вверху был сухим и горячим.
Ветер порой забивал дождь на подоконник, и на пол уже натекла темная лужица, постепенно впитываемая глиной. Стремнина вспученной Кубани клубилась дымчатой наволочью, берег по ту сторону стушевывался, а местами пропадал и совсем. На подъезде к причалу, желто-бурому от соломы и конского навоза, мокла под дождем пара волов, запряженных в арбу, стояла груженная селедочными бочками полуторка. Под кузовом, уткнув клювы в перья, дремали гусак и гусыня.
Паром был на той стороне, и шофер с возчиком коротали время за игрой «Вверх и вниз», неведомо кем и когда занесенной в сторожку. Потертую картонку с тусклыми рисунками покрывали масляные пятна, деревянные кубики и фишки давным-давно затерялись, и их заменяли слепки из хлебного мякиша.
Участия в игре не принимал долговязый, угловатый парень с густым белесым пушком на верхней губе. Несмотря на жару, он сидел в стеганом ватнике и в сбитой на затылок кубанке.
Надевая раскрасневшиеся щеки, парень студил в эмалированной кружке дымившийся чай, макал баранку. И выставленная вперед нога с заткнутой за голенище газетой и то, как он сидел, вполоборота к столу, загородив широким плечом половину окошка,— все это подчеркивало его пренебрежительное отношение к занятию шофера и возчика. Однако глаза выдавали парня; они время от времени косили в сторону картонки и загорались, когда кто-нибудь из играющих под хохот «съезжал» сверху вниз. Тогда парень забывал о баранке, и она, набухая, распадалась в кружке на куски.
—    Было б на мост ехать, хогь и крюку дашь, а дело верное,— сказал шофер и отодвинул от себя игру.— Хватит.
Возчик провел рукой по вислым, как у запорожца, усам, поправил очки и покачал бритой головой:
—    Видать, обратно канат заело, скажи, незадача!..
—    У нас так,— хриплым басом отозвался парень, жуя баранку.— Провин-н-нция…
Шофер подошел к окну и выглянул наружу. Дождь хлестал по лужам, косой и крупный. Осенняя степь чернела распаханной зябью, щетинилась бодыльями срезанной комбайном кукурузы, подсолнуха. Вербы по берегу стояли унылые, свесив к самой воде темные голые ветви.
—    Провин-н-нция…— передразнил шофер, оглядываясь на парня.— Тебе-то что за печаль? Отпустил тормоза, и шагай! Ты уже на свою сторону перебрался.
Парень исподлобья взглянул на шофера, отвернулся и, занеся руку за голову, медленно передвинул кубанку с затылка на лоб. Курчавый белый край ее слился с его выгоревшими бровями.
—    Куда ж я пойду в дождь-то?.. — неуверенно произнес он.
—    Кого дело ждет, тот на дождь не оглядывается,— зевая, заметил шофер и отошел от окна.
Он бросил на пол овчиной вверх кожушок, лег, вытянув во
всю длину ноги в тяжелых башмаках, и вскоре уснул. В сторожке долгое время стояла тишина. Слышно было, как затягивался дымом самосада возчик, как булькала в чайнике кипевшая вода. Сумерки затеняли углы, на стены лег румянец от раскаленных боков печки-буржуйки. Дождь продолжался.
—    Не оглядывается…— вздохнув, нарушил наконец молчание парень.— Ему хорошо говорить, когда сам в городе живет!.. Отвез в кооперацию селедку — и назад! Не оглядывается…— мрачно повторил он, видимо, крепко задевшее его слово.— А может… может, я…— Он не договорил и досадливо махнул рукой.
Возчик сделал последнюю затяжку, хлопком ладони о ладонь выбил камышовый мундштук, продул его и спрятал в карман линялых галифе.
—    Это само собой,— ни к кому не обращаясь, сказал он.
—    Будто я тяп-ляп — взял, да и надумал в город податься!— обиженно надув губы и косясь на спящего шофера, продолжал парень.— Я думал…
Возчик молчаливо поднял над оправой очков лохматые брови, крутой лоб его собрался в мелкие морщинки.
—    Думал? — переспросил он и прищурился.
—    А то как же! Два года в мэтэес проработал на колесном тракторе. Хватит, пускай другие… того!..
—    Ты, стало быть, тикаешь с нашей МТС? — спросил возчик, задумчиво постукивая кнутовищем по носку грязного сапога.
Под парнем скрипнула лавка. Он подтянул под себя ноги и беззвучно осклабился, неестественно широко раскрыв рот с редкими зубами. Но глаза его не смеялись, они беспокойно ощупывали морщинистое лицо возчика.
—    Скажете тоже! — много спустя произнес он, прогибаясь в спине и кладя локти позади себя на стол.— Разве ж я тикаю?
—    Это само собой…
—    Я в город гулять собрался, чи шо? На завод устроюсь, там моим рукам найдут дело!
—    А тут не нашли?
—    Так то тут…
—    Где ж ты на тракториста выучился? Небось, в МТС?
—    Ну в мэтэес! Так что?
—    А то… Понимать надо, раз под кубанку тебе голову посадили, а не кочан капусты!
Парень не нашелся, по-видимому, сразу, что ответить, и промолчал, нахмурив брови.
—    Вам-то что за печаль?.. — спустя минуту, проронил он.
Возчик взглянул на него поверх очков, покачал головой и, ничего не сказав, отвернулся. Он кнутовищем откинул дверцу печки. Отсвет жара упал на пол, сверкнули стесанные подковки на каблуках шофера. Запихнув в печку охапку курая, возчик шумно разогнулся и встал.
—    Видать, до рассвета парома не будет. Пойти волов на ночь к сену поставить…
Он вернулся не скоро и не один. Следом за ним вошла маленькая темная фигурка в плаще с капюшоном. Парень не спал. Он по-прежнему сидел в полумраке за столом и подбрасывал над картонкой два хлебных, закостеневших от времени кубика. Из плохо прикрытой печной дверцы через всю комнату струился узкий луч света, в нем красно светилось хрящеватое ухо парня, кружила пыль.
—    Вам-то что за печаль? — повторил парень, не замечая что возчик вернулся с берега не один.
—    Осторожней, не наступите, бо у нас гут уже спят,— не обращая на парня никакого внимания, произнес возчик, стоя лицом к дверям.— Скидайте свой дождевик… я его ближе к печке повешу…
Погремев коробком спичек, звякнув стеклом, возчик засветил висевшую под потолком керосиновую лампу с жестяным абажуром, и парень увидел хрупкую девушку в темно-зеленом-вязаном платье и больших резиновых сапогах. Лицо ее было мокрым от дождя, отчего показалось особенно юным и белым. Окинув быстрым взглядом сторожку, она приветливо улыбнулась парню и, стуча сапогами, подошла к столу.
—    Давайте сыграем?
Парень нагнул голову, недружелюбно посмотрел на девушку и отодвинулся на край лавки.
—    А мы сейчас чайку-у выпьем,—певуче протянул возчик, потирая озябшие руки.— Небось, застыли в дороге? А после и сыграть можно будет, хоть она, игра эта, нам все печенки проела! Каждый раз, как парома дожидаемся, так, почитай, по три часа вверх-вниз ползаем по картонке, как те пластуны…
Девушка подняла на возчика глаза, в них смущение сменилось молчаливой благодарностью. Она присела к столу, одернув платье. Парень пересел на табуретку к окну, достал из кармана телогрейки горсть семечек и стал лузгать, сплевывая шелуху себе под ноги.
—    И как же это вы решились пешком до МТС добираться? — спросил возчик.
Он пристраивал плащ девушки на гвоздь, но тот все время сваливался, шурша по стене.
—    А разве опасно?— спросила девушка.
—    Не об том речь, но только ж темень, дождь, грязюка…] Дорога в ад, и та, небось, получше! Вы ж в городе к асфальту привыкли…    1
Девушка долго молчала, грея над печкой руки, и наконец пожаловалась:
—    Сапоги вот немного великоваты… идти трудно! А сидеть на полустанке еще хуже…
—    Это само собой, сидеть хуже,— подтвердил возчик. Ему в конце концов удалось приспособить плащ, и он взял со стола эмалированную кружку,— На беду, у нас посудина одна,— продолжал он, выплескивая перед носом парня за окно остаток чая с’раскисшим куском баранки.
—    У меня стаканы есть! — откликнулась девушка.— В чемодане.— Она помолчала и, оглянувшись, как-то нерешительно добавила: — Конфеты тоже есть… и сухари ванильные…
При этих ее словах парень медленно повернул голову на мускулистой шее и через плечо смерил девушку прищуренным взглядом. Она перехватила его взгляд, но не смутилась. Тряхнув головой так, что льняные волосы ее рассыпались по плечам, девушка резко встала и твердой походкой,— что давалось ей в больших сапогах с трудом — прошла к своему чемодану.
—    И варенье вишневое есть!.. — вызывающе, словно назло парню, громко сказала она.
—    Я слыру запах варенья и встаю,— подал голос шофер.
Он бодро сел на кожушке, будто и не спал вовсе, потер кулаками глаза. Курчавая шапка его черных волос разлохматилась, встала на голове дыбом.
—    Хоть бы кепкой прикрыл свою копну сена,— усмехнулся возчик.
—    А что, боишься, твои волы сюда придут? — отшутился шофер.
—    Та нет, за них я спокойный! Они с такой головы есть не станут… А лучше б прикрыть, для приличия. Все ж таки среди нас женская прослойка появилась…
Девушка засмеялась.
—    Вот так бы сразу и довел до сведения, а то… копна… сено…— с деланной обидой произнес шофер.
Он достал большой гребень, с треском расчесал свои густые волосы и подсел к столу. Лицо у него было широкоскулое, смуглое, с толстыми губами, пересеченными едва заметным шрамом. За узким разрезом век поблескивали быстрые черные глаза.
Чай пили втроем. Парень на приглашение девушки ответил отказом. Он продолжал сидеть у окна и грызть семечки. Кулька с ванильными сухарями и стакана варенья хватило ненадолго. Девушка раскраснелась, глаза ее, казалось, стали еще синее, больше и повлажнели. За столом она ни на минуту не умолкала и вела себя так просто и свободно, так по-хозяйски хлопотала, то разливая чай, то потчуя конфетами или вареньем, словно давно мечтала попасть именно в эту тесную сторожку паромщика и встретить людей, какие сейчас сидели напротив нее.
—    Сошла я с поезда,— рассказывала она, обсасывая вишневые косточки,— кругом грязь, слякоть, дождь моросит… На полустанке ни души. Стою под дождем и не знаю, куда деваться. Тогда подходит ко мне в красной фуражке дежурный, шустрый такой старичок, букву «р» не выговаривает. Показал мне дорогу и вот сапоги дал! В первый раз видит — и дал…
—    У нас на Кубани так,— сказал возчик, вытирая запотевшие от кипятка усы и отдуваясь.— Народ у нас доверительный, это про нашу землю сказано: «Посади оглоблю — вырастет тарантас». Ну, само собой, так только повсюду говорится, а в землю, чтобы родила, немало труда вложить надо! А вы, что же, к нам надолго? — спросил он.
Девушка с улыбкой кивнула, волосы зашевелились на ее плечах.
—    Не знаю… Может, и на всю жизнь…
Парень у окна обернулся и тут же потупился. Любопытство и недоверие промелькнули в его глазах.
—    Как же вы решились? С города — и вдруг на всю жизнь в деревню? — спросил шофер, искоса взглянув на парня.— Тут ведь глушь, провинция.
—    Провинция? — повторила девушка и пожала плечами.— Слово-то какое допотопное! Я же работать приехала, мне большого, настоящего дела хочется. Мама моя вот так же, как вы, говорила: «Глушь… деревня… ты зарываешь свою молодость!..» Она у меня старенькая, деревню по картинам дореволюционных художников себе представляет…
—    А вы? — спросил шофер.
—    Я?.. — Девушка вскинула тонкие брови, удивление выразилось на ее лице.— Так ведь я родилась уже после коллективизации! Я и с пионерским отрядом на уборку выезжала в колхозы каждое лето, и потом… когда на заводе в комсомол вступила, бывало.— Она вдруг уловила, что говорит слишком громко, не к месту, как показалось ей, горячо, и, опустив ресницы, умолкла.
—    Да вы не смущайтесь,— протяжно сказал возчик.— Нам по душе, что вы село любите… Мы понимаем и то. почему к нам работать приехали, и что на всю жизнь,— верим! Вы не смущайтесь, рассказывайте,— поправляя очки, повторил он.
Девушка мо.гчала, задумчиво вытирая стакан. Кто знает, быть может, в эту минуту вспомнился ей родной дом, друзья и подруги, вспомнился город, где прошло ее беззаботное детство и наступила зрелая юность? И оттого, что это вспомнилось, и именно сейчас, на переправе, вдали от дома, слегка защемило сердце, и стг.ло немножечко грустно…
Парень у окна встал. Прислонившись плечом к стене, он заложил ногу за ногу и, забывшись, с нескрываемым любопытством разглядывал девушку.
—    Известно, никто себе хужего не желает,— сказал возчик и строго посмотрел на пария,— а только мне глядеть на такого человека тошно, который туда, где вроде б люди получше живут, как та рыба на светлую воду плывет!.. Ты человек, так ты не о себе прежде думай — за всех старайся…
Он неторопливо оторвал клочок газеты, насыпал из кисета самосада, скрутил цигарку и закурил. Бурый дымок потянулся к печке. В тишине раздался хрипловатый голос парня:
—    Небось, в МТС бухгалтером или же кассиром работать будете?..
—    Нет, слесарь я… по ремонту…
Все трое невольно взглянули на ее маленькие руки. Они лежали на столе, в свете лампы, и на пальцах хорошо были видны темные царапины, какие бывают у людей, имеющих дело с металлом. И как-то непроизвольно случилось так, что все замолчали. Потрескивал в лампе фитиль, по стеклам окошка ветер сек мелким, как крупа, дождем. Девушка встала и неторопливо принялась надевать плащ. Стоя у порога, в тени, она снова показалась всем маленькой и хрупкой.
—    Подождали бы, с рассветом паром подадут,— сказал возчик.— Ну зачем такой крюк к мосту делать?
Она покачала головой и в ответ на заботу мило и тепло улыбнулась. Давно за девушкой закрылась дверь, а в сторожке все сидели молча, словно завороженные, и каждому виделась открытая, приветливая улыбка, добрые глаза, гибкая фигурка, и казалось, не переставал звучать ее голос…
Не сговариваясь, возчик и шофер поднялись, вышли из сторожки. Вокруг было темно, но кое-где меж разорванных туч уже виднелись звезды. С тихим шорохом терлась о берег река. Дождь кончался. Впереди, нащупывая дорогу, плавал из стороны в сторону свет электрического фонарика, удаляясь все дальше и дальше. Возчик и шофер стояли у порога, молча смотрели ему вслед, и каждый из них думал об одном и том же, и у каждого на душе было тепло и спокойно…